А. К.), которое, однако, местная знать воспринимала как ближайшее»[504]. По той же причине нам кажутся слишком смелыми утверждения и о том, что Серторий обещал туземной знати включить ее в состав римской элиты и привлечь к управлению государством: из текста Плутарха неясно, идет речь об авторской интерпретации или действительных обещаниях римлянина. Не совсем прав, как кажется, и В. Эренберг, когда пишет о том, что Серторий начал ставить дарование прав гражданства в зависимость от степени романизованности тех, кто его получал. Весьма вероятно, что и здесь мы имеем дело с интерпретацией самого Плутарха, который мог исходить из распространенной римской практики[505]. Конечно, романизованные испанцы имели больше шансов стать cives Romani, чем остальные. Однако главным критерием при пожаловании прав гражданства, думается, была все же не степень усвоения латинского языка и римских обычаев, а та польза, которую принес или мог принести Серторию тот или иной испанец.
Так каково же было значение школы в Оске?
Трудно сказать, строил ли мятежный полководец при ее создании какие-либо далеко идущие планы. Вряд ли также справедливо думать, как это делал Берве[506], что речь шла только о захвате заложников. Несомненно, основание оскской «академии» было весьма нестандартным шагом, не имевшим аналогов в прежней истории Рима, и испанской знати не могло не льстить то, что их дети обучаются в ее стенах, причем за счет самого римского проконсула. Таким образом, это мероприятие, не оказав реального воздействия на романизацию Испании, имело важное значение как жест доброй воли по отношению к испанской племенной верхушке. С другой стороны, трагическая судьба учеников школы показывает, что Серторий дорожил своим детищем ровно настолько, насколько оно служило его интересам: когда туземная знать начала переходить на сторону римлян и надежда на ее поддержку стала исчезать, мятежный полководец беспощадно расправился с теми, чьи отцы изменили ему (Plut. Sert., 25, 4).
Как видим, меры, предпринятые мятежным проконсулом для обретения поддержки туземной знати, были весьма многообразны и нередко носили новаторский характер. Существует, однако, мнение, что реальные уступки, сделанные ей Серторием, были не так уж велики. Указывается, что все высшие командные посты находились в руках римлян (Plut. Sert., 22, 4). Ни один испанец не попал в состав серторианского сената[507]. Неясно, насколько значительны были пожалования туземцам прав гражданства. Таким образом, резюмирует Дж. Гаджеро, «чередование обещаний и добрых намерений в отношении иберийских кругов при явном уклонении от осязаемых уступок представляет собой типичную константу поведения Сертория во время восстания»[508]. При этом, однако, не учитывается одно обстоятельство, а именно: нам ничего неизвестно о том, на что конкретно рассчитывала местная знать. Вполне возможно, что уступки, сделанные Серторием, удовлетворяли ее. Во всяком случае, влияние туземной верхушки по сравнению с тем, какое она имела в прежние годы, в ряде случаев выросло. То, что впоследствии испанская аристократия (как и возглавляемые ею общины) стала переходить на сторону полководцев сената, говорит не о недостаточности уступок по отношению к ней, а лишь о ее нежелании поддерживать более слабого Сертория.
Следует, однако, иметь в виду, что речь идет лишь о знати тех племен, которые смирились с властью Рима. Но были и другие, которые продолжали борьбу против римского господства — ареваки, ваккеи, васконы. Их, разумеется, мало интересовало снижение налогов и повышение их статуса в рамках провинциального общества — они добивались независимости. Как уже говорилось, вывод гарнизонов из городов расширял автономию общин, что, видимо, было не единственным мероприятием такого рода. Это, конечно, могло лишить Сертория возможности собирать налоги с наиболее непокорных племен, но зато обеспечивало их участие в военных операциях.
Что касается простолюдинов, то и здесь действует то же различие — одних удовлетворяло снижение налогов и отмена постоев в городах, других — борьба против римлян как таковых и успехи Сертория в борьбе с ними. Большое значение имело то, что римлянин изображал из себя человека, общающегося с богами. Кельтиберы, по-видимому, воспринимали его как своего патрона. Именно в этом смысле можно рассматривать рассказ Плутарха о том, что Серторий «щедро расточал серебро и золото для украшений их шлемов и щитов[509], и… ввел моду на цветастые плащи и туники, снабжая варваров всем необходимым» для этого (Sert., 14, 2)[510]. Тысячи кельтиберов, как уже говорилось, вступали в дружину Сертория.
И. Г. Гурин полагает, что туземная знать добивалась лишь доступа к управлению провинцией, тогда как простые испанцы выступали против римского господства как такового[511]. Однако подобная точка зрения может опереться лишь на один бесспорный пример: в 93/92 гг. жители города Бельгиды сожгли членов городского совета за колебания в вопросе о борьбе с римлянами (Арр. Iber., 100). Во время Серторианской войны Бельгида была первым кельтиберским городом, который был захвачен войсками сената (Oros., V, 23, 11), а потому вроде бы есть все основания полагать, что причиной его взятия Помпеем уже в 76/75 гг. стала измена знати. Однако второе не более чем гипотеза, а в отношении первого случая еще А. В. Мишулин справедливо отмечал: «Такое поведение совета старейшин было, по-видимому, редким явлением, потому что, как правило, эти старейшины являлись полномочными представителями своей общины или племени»[512].
На наш взгляд, водораздел между участниками восстания — сторонниками реформ провинциального управления и принципиальными противниками римского господства определялся не социальным, а территориальным и этническим признаками. У нас нет никаких сведений о том, что в каких-то случаях знать изменяла Серторию вопреки мнению большинства соплеменников. Зато мы знаем, что многие испанские города сопротивлялись войскам сената после гибели мятежного полководца (см. ниже). Стало быть, они боролись против римлян как таковых, а не за те блага, которые мог обещать им уже покойный предводитель. Это опровергает точку зрения, будто «ни Серторий не обещал испанцам независимости, ни они сами ее не требовали»[513]. Причем важно иметь в виду, что речь идет в основном о городах ареваков (Клуния, Уксама, Термесс), а именно ареваки наиболее упорно из всех кельтиберов сражались с римлянами в ходе прежних войн. Также следует отметить и позицию лузитан, которые еще не менее 10 лет по окончании Серторианской войны продолжали сопротивляться римлянам. Так что речь должна идти о конкретных племенах, а не о социальных группах.
Как же складывались отношения Сертория с теми из племен, которые либо еще не были покорены римлянами, либо надеялись сбросить власть завоевателей?
Прежде всего нужно уточнить, какие племена имеются в виду. К числу фактически свободных относились лузитаны, ваккеи, а к концу войны и галлаики. В отношении ваккеев требуется уточнение. Их южная территория, главным городом которой являлась Каука, была покорена еще в середине II в. Лукуллом, попытки же овладеть областью к северу от Дурия (совр. Дуэро) с центром в Паллантии (совр. Паленсия или Паленсуэла) не привели к успеху, дело ограничилось лишь разорением полей (см.: Арр. Iber., 51–55, 80–82,88). Но в ходе Серторианской войны южные ваккеи, возможно, стали de facto почти независимыми. По сообщению Фронтина (II, 11,2), Помпей опасался, что жители Кауки не примут его гарнизон и был вынужден вводить воинов в город хитростью. При этом, однако, не сообщается, что каукийцы (южные ваккеи) были союзниками Сертория. Вполне возможно, что они сохраняли нейтралитет, не подчиняясь, по сути, ни одной из сторон. К числу же покоренных римлянами, но не утративших надежды на свержение их власти племен относились ареваки и васконы, чьи города продолжали сопротивляться римлянам и после гибели вождя восстания (см. ниже). Но и некоторые общины васконов, подобно южным ваккеям, иногда предпочитали нейтралитет, как то было с мутудуреями в конце 75 г. (Sall. Hist., II, 93)[514].
Как уже говорилось, что во главе лузитан Серторий стоял в качестве стратега-автократора (Plut. Sert., 11, 1). Как известно, такой же титул получил от испанцев в свое время зять и преемник Гамилькара Барки Гасдрубал (Diod., XXV, 12). Вероятно, оба были провозглашены не полководцами с неограниченными полномочиями, а верховными вождями[515]. Об отношении к Серторию как человеку, общающемуся с самими богами, а со стороны многих кельтиберов (в данном случае — ареваков) как к своему патрону, уже говорилось. Однако они не могли не видеть, что мятежный полководец все же продолжает действовать как римский магистрат (точнее, промагистрат), но о каких-либо трениях по этому поводу между ним и племенами, боровшимися за независимость, мы тем не менее не слышим. Последнее отчасти объясняется скудостью источников, однако, как нам кажется, не ею одной. Как представитель римской власти Серторий выступал, очевидно, прежде всего по отношению к племенам, которые мог держать в повиновении. Таковыми же были в основном те, кто в принципе признавал власть римлян. При контактах же с противниками римского господства он явно вел себя иначе. Антиримски настроенные племена готовы были оказывать Серторию поддержку в борьбе с сулланцами (в сущности, с римлянами как таковыми), и в этом отношении интересы сторон совпадали. Неудивительно, что именно эти племена сохраняли до конца верность своему вождю и сражались с войсками сената и после его смерти.