Солнце подбиралось к зениту, и палящие лучи его пробивались на дно самых тесных и темных ущелий. Песок, мелкий и невесомый, как пепел, был абсолютно неподвижен, не тревожимый ни единым дуновением горячего ветра. Ни одна ящерица не отваживалась показаться на раскаленных камнях.
Дорога плавно пошла под уклон, следуя вдоль русла какой-то древней реки между отлогими берегами. Здесь вместо бывших лужиц остались лишь ямы, заполненные голышами или зыбучими песками, в которых верблюды увязали по колено. И тогда, как гром среди ясного неба, овраг за изгибом извилистого русла заполонила буйная и бешеная толпа омерзительных, бурых, как земля, гориев, которые налетели сразу со всех сторон, по-волчьи прыгая с каменистых склонов или же, подобно пантерам, бросаясь на путников с высоких уступов.
Эти отвратительные создания были невыразимо свирепыми и стремительными. Они не издавали ни звука, если не считать хриплого кашля и фырканья; вооруженные лишь острыми зубами и серповидными когтями, они вздымающейся волной нахлынули на караван. Казалось, на каждого всадника приходились десятки этих существ. Несколько верблюдов сразу же упали на землю, едва гории принялись зубами рвать их ноги, бока и спины или, подобно бешеным собакам, повисли, вцепившись им в горло. А всадники скрылись из виду, погребенные под телами беснующихся чудищ, которые немедленно бросились их пожирать. Сундуки с драгоценностями и тюки дорогих материй были вскрыты в свалке, яшмовые и ониксовые статуэтки бесславно валялись в пыли, жемчуга и рубины, никем не замечаемые, лежали в лужах крови, ибо в глазах гориев они не имели ни малейшей ценности.
Так уж получилось, что Милаб с Марабаком ехали в хвосте каравана. Они немного отстали, хотя и не по собственному желанию, потому что верблюд, на котором ехал Милаб, споткнулся о камень и захромал, и благодаря этому счастливому стечению обстоятельств братья избежали нападения мерзких гориев. В ужасе остановившись, они видели страшную судьбу, постигшую их товарищей, чье сопротивление было подавлено с ужасающей быстротой. Гории, однако, не заметили братьев, ибо слишком были увлечены своим омерзительным пиршеством, жадно пожирая не только верблюдов и торговцев, которых им удалось сбить, но и собственных соплеменников, раненных мечами и копьями путешественников.
Милаб и Марабак чуть было не ринулись вперед с копьями наперевес, чтобы мужественно и бессмысленно разделить гибель своих товарищей. Но, испуганные страшным шумом, запахом крови и зловонием, исходившим от тел гориев, верблюды заартачились и ускакали прочь, унося своих всадников назад по дороге, ведущей в Йорос.
Во время этой дикой скачки братья вскоре увидели другую шайку гориев, которые показались вдали на южных склонах и бросились им наперерез. Уходя от новой опасности, Милаб и Марабак повернули своих верблюдов в ответвляющееся ущелье. Хромой верблюд не мог бежать быстро, и братья, страшась в любой момент обнаружить мчащихся за ними по пятам гориев, многие мили ехали на восток, к нависшему над самой землей солнцу, пока около полудня не добрались до низкого и засушливого водораздела этой древней земли.
Сверху они оглядели изрезанную трещинами и выветренную равнину, посреди которой виднелись белые стены и купола неведомого поселения. Братьям показалось, что до него всего лишь несколько лиг пути. Решив, что нашли в далеких песках какой-то затерянный город, и надеясь наконец-то убежать от своих преследователей, они начали спуск по длинному склону к равнине.
Два дня шли они по припорошенной пылью вязкой земле к постоянно отступавшим от них куполам, которые казались такими близкими. Положение стало почти отчаянным, ибо с собой у братьев была лишь горсть сушеных абрикосов и на три четверти опустевший бурдюк с водой. Вся их провизия вместе с грузом драгоценностей осталась с верблюдами каравана. Очевидно, братьям удалось избавиться от преследования гориев, но теперь их окружили красные демоны жажды и черные демоны голода. На второе утро верблюд Милаба отказался вставать и не отозвался ни на брань хозяина, ни на уколы его копья. Поэтому братьям пришлось поделить между собой оставшегося верблюда, и они ехали на нем вдвоем или по очереди.
Часто они теряли из виду сверкающий город, появлявшийся и вновь исчезавший, точно причудливый мираж. Но за час до заката, на второй день, они проследовали за длинными тенями разбитых обелисков и осыпавшихся сторожевых башен в переплетение древних улиц.
Очевидно, когда-то это была блестящая столица, но сейчас большинство величественных дворцов превратились в груды обвалившихся камней. Барханы пришли в город через горделивые триумфальные арки, заполонив мостовые и дворы. Шатаясь от усталости, с тяжелым сердцем, оплакивая крушение своих надежд, Милаб и Марабак брели по улицам в поисках колодца или пруда, который пощадили бы жестокие годы опустошения.
В сердце города, где стены храмов и величественных зданий все еще преграждали дорогу всепоглощающим пескам, они обнаружили развалины старинного акведука, ведущего к бакам, сухим, точно печки. Братья видели забитые пылью фонтаны на рыночных площадях, но нигде не было ни намека на присутствие воды.
Утратив всякую надежду, они вышли к развалинам высокого строения – похоже, дворца какого-то забытого монарха. Высокие стены, неподвластные разрушительному времени, все еще стояли, как обломки былого величия города. Ворота, по обеим сторонам охраняемые позеленевшими медными изваяниями мифических героев, круглились уцелевшими арками. Поднявшись по мраморным ступеням, путешественники очутились в огромном зале без крыши, с гигантскими колоннами, что словно подпирали пустынные небеса.
Широкие плиты пола были усыпаны обломками обвалившихся сводов, балок и пилястров. В дальнем конце зала виднелось возвышение из белого мрамора с черными прожилками, на котором, по всей видимости, в давние времена стоял царский трон. Приблизившись, Милаб и Марабак услышали тихое и неотчетливое бульканье, похожее на журчание скрытого от глаз ручья или фонтана и доносившееся как будто из глубин под полом дворца.
Отчаянно пытаясь определить источник этого звука, они взобрались на возвышение. Здесь с высокой стены рухнула огромная глыба, мрамор треснул под ее весом, и часть плиты обрушилась в подземелье, образовав темный зияющий пролом. Из этой дыры и исходило журчание, непрестанное и ритмичное, словно биение сердца.
Братья склонились над ямой, вглядываясь в оплетенную паутиной тьму, сквозь которую пробивалось неверное мерцание, исходившее от неведомого источника. Они не смогли ничего разглядеть. В нос им ударил сырой и затхлый запах, точно дыхание сокровищницы, что долгие годы простояла запечатанной. Братьям казалось, будто равномерный, похожий на гул фонтанов шум раздается всего лишь в нескольких футах ниже, во тьме, ближе к краю разлома.
Глубину подземного склепа оба не понимали. Коротко посовещавшись, братья сходили к верблюду, невозмутимо ждавшему у входа во дворец, и, сняв с него упряжь, связали поводья в один длинный ремень, который мог послужить веревкой. Затем, вернувшись к мраморному возвышению, они закрепили один конец ремня на выступе упавшей глыбы, а другой сбросили в темную яму.
Крепко держась за веревку, Милаб слез на глубину футов десяти или двенадцати, прежде чем ноги его нащупали твердую опору. Все еще не решаясь отпустить конец ремня, он стоял на ровном каменном полу. За стенами дворца быстро смеркалось, но сквозь дыру в плите над головой Милаба пробивалось слабое сияние, и бледный полумрак, проникавший в подземелье из каких-то невидимых склепов или с лестницы, позволял различить смутные очертания опасно покосившейся полуоткрытой двери.
Пока Марабак проворно спускался вслед за братом, Милаб оглядывался вокруг в поисках источника шума, так похожего на журчание вожделенной воды. Он различил перед собой в ореоле колеблющихся теней смутные и странные очертания какого-то предмета, который мог уподобить лишь огромной клепсидре или же фонтану, окруженному причудливой резьбой.
Подземелье быстро затопила непроницаемая тьма. Без факела или свечи затрудняясь распознать природу непонятного предмета, Милаб оторвал лоскут от подола своего пенькового бурнуса, поджег и поднял медленно горящий обрывок в вытянутой руке. В свете тускло тлеющего огонька путешественники яснее разглядели чудовищно огромный предмет, что громоздился перед ними, вздымаясь от усеянного осколками пола до теряющегося во тьме свода подземелья.
То был точно нечестивый сон безумного дьявола. Его основная часть, или тело, формой напоминала урну, стоявшую, словно на пьедестале, на странно накрененной глыбе камня в центре склепа. Была она серовато-белой, изрытой бесчисленными отверстиями. От груди и нижней части отходило множество похожих на руки и ноги отростков, свисавших до полу, будто чудовищные распухшие щупальца, а еще два, упруго наклонившись, корнями тянулись вбок, в открытый и на первый взгляд пустой саркофаг из позолоченного металла, с выгравированной на нем затейливой вязью древних письмен.
Похожий на урну чудовищный торс венчали две головы сразу. Одна была украшена острым, словно у каракатицы, клювом и длинными раскосыми разрезами на том месте, где полагалось находиться глазам. Другая же, уютно расположившаяся рядышком с первой на узких плечах, была головой старика, мрачного, царственного и ужасного, с горящими, словно кровавые лалы, глазами и длинной седой бородой, разросшейся, точно тропический мох, поверх омерзительного ноздреватого ствола. На стволе этом, с того бока, что был под человеческой головой, прорисовывались смутные очертания ребер, а часть выростов-щупалец заканчивались человеческими кистями и ступнями или обладали человекоподобными суставами.
В головах, членах и уродливом теле периодически раздавалось то самое загадочное журчание, которое и побудило Милаба и Марабака проникнуть в склеп. При каждом повторении звука из чудовищных пор сочилась слизкая влага, медленно катившаяся вниз нескончаемыми каплями.
Онемевшие братья замерли, объятые липким ужасом. Не в состоянии отвести глаза, они наткнулись на зловещий взгляд человеческой головы, взирающей на них с высоты своего неземного величия. Потом, когда пеньковый лоскуток в пальцах Милаба медленно угас, дотлевая, и тьма вновь заполнила склеп, они увидели, как невидящие щели во второй голове постепенн