Обязанности Амальзайна оставляли ему много свободного времени, ибо из-за старческой немощи Фаморг после вечерних возлияний спал как убитый. И большую часть досуга юноша посвящал изучению алгебры и чтению старинных стихов и героических поэм. Однажды утром, когда Амальзайн занимался алгебраическими вычислениями, к нему вошла громадная негритянка, о которой он знал, что та была служанкой Улуа. Служанка без обиняков заявила юноше, что он должен последовать за ней в покои принцессы. Сбитый с толку и пораженный столь удивительной переменой в своих ученых занятиях, Амальзайн на миг лишился дара речи. Заметив его колебания, огромная негритянка подхватила юношу своими обнаженными ручищами и легко понесла через дворцовые залы. Вскоре, рассерженный и смущенный, Амальзайн оказался в покоях, увешанных бесстыдными рисунками, где среди паров афродизиаков на него с огненно-красного ложа взирала принцесса. Она была крошечная, точно лесная фея, и обладала пышными формами ламии. Благовония овевали ее, словно узорчатые покровы.
– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.
– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?
– Для такого начитанного и умного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Так узри же! Руки мои – врата незабываемого блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, черный владыка преисподней, позавидовав нашим любовным восторгам, пожелает воплотиться в смертном теле, дабы их испытать.
Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн узрел, что на принцессе Улуа только нагрудные чашечки из кораллов и жемчуга, а еще гагатовые браслеты на щиколотках и запястьях.
– То, о чем ты толкуешь, не имеет надо мной власти, – не дрогнув, промолвил юноша.
Улуа звонко рассмеялась, и пары заколыхались в унисон ее смеху, принимая непристойные формы.
– Скоро ты заговоришь по-другому, – молвила она юноше. – На свете немногие мужчины упрямились, не желая мне уступить, и эти немногие впоследствии жалели о своем упрямстве. Можешь идти, но скоро ты вернешься, причем по доброй воле.
Много дней после этого Амальзайн, который, как обычно, исполнял свои обязанности виночерпия, был преследуем принцессой. Улуа была везде. Будто следуя новой прихоти, начала появляться на пирах, щеголяя своей порочной красотой перед юным виночерпием; днем он часто встречал ее в садах и коридорах дворца. Все мужчины рассуждали только о принцессе, точно сговорившись не давать юноше забыть о ней; иногда казалось, что даже тяжелые шпалеры шепчут ее имя, шелестя под порывами ветра, случайно забредшего в бесконечные мрачные залы дворца.
Этим, однако, дело не ограничилось: нежеланный образ принцессы начал тревожить его сны; просыпаясь, юноша слышал сладкую истому в ее голосе и ощущал, как во тьме его гладят нежные пальцы. Всматриваясь в бледную луну, что вставала над черными кипарисами, он замечал, как ее мертвый изъеденный лик обретает черты Улуа. Гибкая и изящная фигурка колдуньи, казалось, движется среди сказочных цариц и богинь, чьи любовные похождения изображались на роскошных портьерах. Словно под властью неведомых чар, юноша видел ее лицо в зеркалах; подобно призраку, принцесса появлялась и исчезала с соблазнительным шепотом на устах, протягивая к нему руки, когда юноша склонялся над книгами. И хотя эти явления, в которых он едва мог отличить реальное от иллюзорного, тревожили его, Амальзайн не испытывал к Улуа любовных чувств, ибо его хранил амулет с прахом Йоса Эбни, святого, мудреца и архимага. Странные запахи, порой исходившие от еды и питья, наводили на мысль, что его потчуют любовными зельями, варкой которых славилась принцесса; однако, кроме мимолетной тошноты, зелья не приносили вреда; а о заклинаниях, которые тайно плелись против него, и трижды смертоносных манипуляциях с его восковой фигуркой, призванных ранить его сердце и чувства, юноша и понятия не имел.
Вскоре (хотя Амальзайн об этом не подозревал) его безразличие стало предметом сплетен при дворе. Мужчины поражались его стойкости, ибо все, кого принцесса избирала до сих пор, будь то офицеры, виночерпии, люди знатные или простые солдаты и конюхи, легко поддавались ее чарам. Неудивительно, что Улуа гневалась, ибо все мужчины вокруг знали отныне, что Амальзайн отверг ее красоту, а ее чары оказались бессильны заманить его в ловушку. Принцесса перестала посещать пиры, и Амальзайн больше не встречал ее ни в залах, ни в садах; и ни во снах, ни в часы бодрствования его больше не навещало колдовское подобие Улуа. Юноша, невинная душа, радовался, что, подвергшись серьезной опасности, сумел уцелеть.
Вскоре, в одну из ночей, когда он спал сном праведника в безлунные часы перед рассветом, к нему явился призрак, от макушки до пят закутанный в гробовые покровы. Высотой с кариатиду, зловещий и грозный, призрак склонился над ним в молчании, что было страшнее проклятия; покровы на его груди распахнулись, и на юношу вместе с клочьями гниющей плоти дождем обрушились могильные черви, скарабеи и скорпионы. Очнувшись от кошмара, дрожа и задыхаясь, Амальзайн вдохнул вонь падали и ощутил давление тяжелого неподвижного тела. Перепуганный до смерти, он вскочил и зажег лампу, но кровать была пуста. Однако вонь разложения еще висела в воздухе, и Амальзайн мог бы поклясться, что рядом с ним в темноте лежал женский труп двухнедельной давности, кишащий личинками.
После этого много ночей его терзали подобные мерзости. Амальзайн перестал спать из страха перед тем невидимым, но осязаемым, что приходило к нему в ночном мраке. Каждую ночь он просыпался от ужасных снов и натыкался на окоченевшие руки мертвых суккубов или чувствовал любовный трепет бесплотных скелетов. Он задыхался от вони едкого натра и смол, исходящих от мумифицированных грудей; его придавливала тяжесть раздутых трупов; он ощущал, как его целуют тошнотворные, сочащиеся гнилью губы.
И это было не все, ибо иные мерзости являлись ему при свете дня, хорошо видимые и осязаемые всеми чувствами, и были они куда отвратительнее мертвецов. Твари, доедаемые проказой, ползали перед ним по залам дворца среди ясного полудня; они выступали из теней, бочком подбирались к нему, и на белесых лицах, которые больше не были лицами, играли ухмылки, когда они пытались приласкать его наполовину обглоданными пальцами. Похотливые эмпусы с грудями, покрытыми мехом, вцеплялись ему в лодыжки, когда он шел по дворцовым залам; змееподобные ламии семенили с ним рядом, делая пируэты, как танцовщицы перед царем.
Амальзайн больше не мог спокойно читать книги и решать алгебраические задачи, ибо буквы расплывались, превращаясь в злобные руны; знаки и числа, которые он написал, обращались бесами размером с крупных муравьев и мерзко извивались на бумаге, словно на поле, где совершались обряды Алиле, царице погибели.
Измученный и околдованный, юноша был близок к безумию, но не осмеливался жаловаться, понимая, что все эти ужасы, реальные или воображаемые, видит лишь он один. На протяжении целой луны каждую ночь он возлежал с мертвецами в кровати; каждый день, куда бы он ни пошел, его домогались омерзительные призраки. Амальзайн не сомневался, что призраков насылала Улуа, разгневанная тем, что он отверг ее любовь; он не забыл слова Сабмона о чарах, от которых не спасает даже прах Йоса Эбни в серебряном амулете. И, поняв, что стал жертвой именно таких чар, юноша вспомнил последнее наставление старого архимага.
Сознавая, что ему поможет только колдовское искусство Сабмона, Амальзайн предстал перед царем Фаморгом и испросил короткий отпуск. Царь, который привечал своего виночерпия и к тому же видел, что тот бледнеет и тает на глазах, охотно даровал ему временное освобождение от обязанностей.
Жарким осенним утром верхом на жеребце, выбранном за выносливость и прыть, Амальзайн скакал на север. Странная тяжесть повисла в воздухе; огромные тучи цвета меди громоздились, словно многоглавые дворцы джиннов, среди пустынных холмов. Казалось, что солнце плавает в расплавленной латуни; в безмолвных небесах не кружили стервятники, и даже шакалы заползли в свои логова, будто в страхе перед неведомой судьбой. Однако Амальзайна, который что было мочи скакал к уединенной обители отшельника, по-прежнему преследовали прокаженные духи, что гнусно кривлялись пред ним на сером песке; а в ушах юноши неумолчно звучали страстные стоны суккубов, давимых копытами его коня.
Ночь, лишенная свежести и звезд, подстерегла его у колодца, окруженного умирающими пальмами. Здесь он без сна лежал до утра, а проклятие Улуа все еще было на нем, и сухие пыльные призраки песчаных гробниц неподвижно возлежали с ним рядом, а их костлявые пальцы манили его к бездонным карьерам, откуда эти призраки выползали.
Истомленный и одолеваемый демонами, к полудню следующего дня Амальзайн добрался до плетеного жилища отшельника. Не выказав удивления, мудрец ласково приветствовал юношу и выслушал его историю с видом человека, которому такое не впервой.
– Об этом и о многом другом я знаю давно, – сказал он Амальзайну. – Я мог бы раньше избавить тебя от чар Улуа, но хотел, чтобы ты явился ко мне, оставив двор слабоумного старца Фаморга и порочный Мирааб, где зло пустило глубокие корни, именно сегодня. Местные астрологи проглядели неминуемую погибель Мирааба, предначертанную небесами, и мне не хотелось, чтобы ты разделил его судьбу… Важно разрушить чары Улуа в назначенный день, чтобы ее наваждения вернулись к той, что их насылала, иначе они, зримые и осязаемые, будут преследовать тебя до скончания века, даже когда сама ведьма отправится в седьмой ад, к своему черному повелителю Тасайдону.