Нежно, любовно, неторопливо украшал я ее и не успел закончить, как на землю рядом с нами спорхнула большая малиново-пестрая бабочка, что повредила крыло, летая по саду. Белторис, неизменно жалостливая и нежная сердцем, отвернулась от меня и взяла бабочку в руки, не заметив, как несколько ярких цветов упали с ее волос. В ее темно-синих глазах появились слезы; видя, что бабочка сильно пострадала и никогда больше не сможет летать, Белторис оставалась безутешной и больше не откликалась на мои страстные ухаживания. Меня бабочкина судьба волновала куда меньше, и я слегка разозлился; грусть Белторис, моя злость – между нами пролегла едва заметная трещина…
Затем, прежде чем любовь пересилила непонимание, пока мы стояли перед устрашающим алтарем времени, не держась за руки и не встречаясь друг с другом взглядом, на сад словно опустилась темная пелена. Я услышал гром и грохот рушащихся миров; что-то черное и гибельное пронеслось мимо меня во мраке. Ветер швырнул мне в лицо мертвые зимние листья; пролились слезы или же дождь… Затем вновь вернулись весенние солнца, сияя в зените во всей своей жестокой красе, и с ними пришло осознание всего, что было: смерти Белторис, моей тоски, моего безумия, что привело меня к запретному колдовству. Возвращенный час оказался напрасен, как и все остальные, и потеря моя обернулась теперь вдвойне необратимой. Кровь густо текла на обесчещенный алтарь, смертельная слабость росла, и сквозь мутный туман я увидел лицо Атмокса; и лицо это подобно было облику смертоносного демона…
13 марта. Я, Джон Милуорп, пишу эту дату и собственное имя, терзаемый странными сомнениями. Мой визионерский опыт под воздействием снадобья сувара завершился видением моей собственной крови, льющейся на циферблат с символами, и искаженного ужасом лица Атмокса. Все это происходило в ином мире, в жизни, отделенной от нынешнего времени бесчисленной чередою рождений и смертей, и все-таки, похоже, я не в полной мере вернулся из вдвойне древнего прошлого. Воспоминания, пусть и отрывочные, но живые, по-прежнему не дают мне покоя, и фрагменты знаний Хестана, обрывки его истории, слова его утерянного языка невольно всплывают в моем мозгу.
Более всего моя душа до сих пор омрачена скорбью Каласпы. Его отчаянная попытка некромантии, которая иным могла бы показаться не более чем сном во сне, огненным клеймом отпечаталась на черной странице моих воспоминаний. Я помню чудовищного бога, чей алтарь он обесчестил, совершив грязный обряд демонолатрии; я помню вину и отчаяние, от которых он лишился чувств. Именно это я пытался вспомнить всю свою жизнь, именно это мне суждено было пережить вновь. И я крайне боюсь дальнейшего ужасного знания, которое откроет передо мной второй эксперимент со снадобьем.
Примечание редактора. Следующая запись в дневнике Милуорпа начинается со странной даты, записанной по-английски: «Второй день луны Оккалат тысяча девятого года Красной Эпохи». Вероятно, дата эта повторена и на языке Хестана, поскольку прямо под ней следует строчка неизвестных символов. Дальше несколько строк тоже написаны на чужом языке, а затем, будто неосознанно вернувшись к своему «я», Милуорп продолжает дневник по-английски. Никаких упоминаний об очередном эксперименте с суварой нет, но, видимо, он все же принял снадобье, поскольку его воспоминания из прошлого продолжились.
…Какой только гений из преисподней бездны искусил меня, понудив закрыть глаза на последствия? Воистину, когда я попросил для себя и Белторис час прошлой осени вместе со всем, что ему сопутствовало, тот же час повторился и для всей планеты Хестан, и для четырех солнц Хестана. Все жители перенеслись из середины весны в осень, сохранив воспоминания лишь о том, что было до того часа, и ничего не зная о будущем. Но, вернувшись в настоящее, они с удивлением вспомнили о противоестественном событии; страх и замешательство охватили их, и никто не мог понять, что произошло.
На краткий час вновь ожили мертвые, опавшая листва вернулась на ветви, небесные тела возвратились к давно покинутым координатам, цветы вновь обернулись семенами, растения – корнями. А потом время восстановило свой прежний ход – но уже ничто не было в точности таким, как прежде.
Никакое движение космических тел, ни один год или мгновение в будущем никогда больше не окажутся такими, какими им следовало быть. Ошибки и несоответствия принесут бесчисленные плоды. Солнца окажутся не там, где нужно; планеты и атомы навеки отклонятся от назначенных им путей.
Именно об этом предупредил меня Атмокс, после того как перевязал мою кровоточащую рану, – ибо и он тоже вернулся в прошлое, вновь пережив события того возвращенного часа. Сам он тогда спустился в подвал своего дома, где, стоя в центре круга из множества пентаклей, возжег курильницы с нечестивым зельем, произнес отвратительные формулы, вызвал злобного духа из подземелий Хестана и попытался расспросить его о будущем. Но дух, огромный и черный, как горелая смола, отказывался прямо ответить на его вопрос, яростно скреб когтистыми лапами пределы магического круга, что ограничивали его свободу, и произнес только следующие слова: «Ты призвал меня себе на беду. Да, заклятия твои могущественны, магический круг крепок, и сами время и пространство не дают мне излить на тебя мой гнев. Но случится так, что ты снова меня призовешь в тот же час той же осени и призыв твой нарушит законы времени, расколов пространство; и я пройду через брешь, пусть и не сразу, с некоторой задержкой, и разделаюсь с тобой».
Замолчав, дух продолжал беспокойно метаться внутри круга, и глаза его пылали, подобно углям в раскаленной жаровне, а клыкастая пасть хватала защищенный заклятиями воздух. В конце концов Атмоксу удалось от него избавиться, лишь дважды применив заклинание для изгнания демонов.
В саду, рассказывая мне эту историю, Атмокс весь дрожал, вглядываясь в узкие тени высоких солнц и прислушиваясь, словно некая злобная тварь продиралась к нему из-под земли.
Четвертый день луны Оккалат. Охваченный еще большим ужасом, нежели Атмокс, я сидел в своем доме посреди города Калуд. Я был все еще слаб от потери крови, которую отдал Ксегзаноту; меня словно окружали странные тени; суетящиеся по дому слуги мои напоминали призраков, и я едва обращал внимание на бледный страх в их взглядах и те ужасные вещи, о которых они опасливо шептались… Безумие и хаос, по их словам, воцарились за стеной, в Калуде; бог Афоргомон разгневан. Все полагали, что над нами навис некий гибельный рок, вызванный тем самым нарушением естественного хода времени.
Под вечер слуги сообщили мне о смерти Атмокса. Понизив голос, они рассказали, как ученики Атмокса услышали чудовищный рев, подобный вырвавшейся на волю буре; рев раздался в палате, где некромант в одиночестве сидел над своими колдовскими книгами и принадлежностями. Сквозь рев какое-то время слышались человеческие крики и тяжелые удары, словно кто-то разбрасывал курильницы и жаровни, и доносился грохот падающих столов и фолиантов. Затем из-под закрытой двери потекла кровь, и струи ее сплетались в жуткие символы, которые складывались в непроизносимое имя. После того как шум утих, ученики долго не осмеливались открыть дверь. Наконец войдя, они увидели, что пол и стены густо залиты кровью, а клочья одежды чародея перемешаны с обрывками страниц разорванных магических томов. Среди обломков мебели валялись куски его растерзанной плоти, а по высокому потолку были размазаны мозги.
Услышав об этом, я понял, что подземный демон, которого опасался Атмокс, в конце концов нашел его и выместил на нем свой гнев. Непостижимым образом демон проник сквозь разрыв, возникший в упорядоченном времени и пространстве из-за единственного, некромантией повторенного часа. И именно этот разрыв, противоречащий законам природы, не позволил силе и знаниям чародея защитить его от демона…
Пятый день луны Оккалат. Я уверен, Атмокс не мог меня выдать, ибо тем самым он выдал бы и свое неявное соучастие в моем преступлении… И тем не менее вечером, на закате самого западного солнца, молчаливые и мрачные жрецы пришли в мой дом, отводя взгляд, будто от некоей безымянной нечисти, и жестами велели следовать за ними… Я вышел из дома и в сопровождении жрецов направился по дорогам Калуда навстречу заходящим солнцам. Улицы были пусты; казалось, никто не желает встречаться с нечестивцем или вообще его видеть… По аллее, уставленной колоннами в форме гномонов, меня провели во врата храма Афоргомона – ужасающие арочные врата, зияющие подобно алчно разинутой пасти химеры…
Шестой день луны Оккалат. Меня бросили в темницу в тайном подземелье храма, мрачную, зловонную и беззвучную, если не считать размеренного, раздражающего плеска воды, что капает где-то рядом. Я лежал, не зная, когда пройдет ночь и наступит утро. Свет появился лишь вместе с тюремщиками, которые открыли железную дверь, когда пришли доставить меня на суд…
…Единогласным, ужасающе громким хором, в котором невозможно было различить отдельные голоса, жрецы признали меня виновным. Затем старый верховный жрец Хелпенор обратился к Афоргомону, попросив бога объявить его, жреца, устами приговор, достойный тех преступлений, за которые меня судили такие же жрецы, как и я сам.
Казалось, бог тотчас же сошел в Хелпенора, и фигура верховного жреца словно выросла под скрывавшим ее облачением, а голос прогремел, как небесный гром:
– О Каласпа, своей порочной некромантией ты внес сумятицу во все будущие часы и эпохи, таким манером предрешив и собственную судьбу – быть навеки прикованным к тому противоправно повторяющемуся часу, что выпал из надлежащего ему места во времени. В соответствии со священным иератическим законом ты должен встретить смерть в огненных цепях, но подобная смерть – не более чем символ истинного твоего наказания. Ты будешь существовать далее, проживая другие жизни на Хестане, а затем среди эпох того мира, что сменит Хестан во времени и пространстве. И все это время тебя будут сопровождать воплощения вызванного тобой хаоса, и шириться будет этот хаос, подобно пропасти. И в любой твоей жизни эта пропасть не даст тебе воссоединиться с душой Белторис, и каждый раз время, пусть даже всего лишь час, будет отделять тебя от любви, которую иначе ты мог бы вернуть… Наконец, когда пропасть разверзнется настолько, что душе твоей заказан станет путь далее через циклы перевоплощений, ты отчетливо вспомнишь свой древний грех, после чего погибнешь навеки. На теле твоем из той последней жизни найдут выжженные отпечатки цепей как последний символ твоей неволи. Но те, кто знал тебя, вскоре о тебе забудут, и ты навеки останешься пленником эпохи, в которой согрешил.