И сейчас, когда трепет козопаса, повинного в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве, боролся в его душе с царской гордостью, он услышал голос, раскаты которого звучали в небе подобно грому с высоких облаков в весенней ночи:
– Я посланец Тасайдона, который в положенный срок отправляет меня ко всем, кто прошел сквозь нижние врата и отведал плодов его сада. Ни один человек, вкусивший этих плодов, не сможет остаться прежним; но если одним плоды даруют забвение, то другие, наоборот, обретают память. Знай же, что в другом рождении, многие века назад, ты действительно был царем Амеро. Память об этом воскресла в твоей душе, стерла воспоминания настоящей жизни и погнала тебя на поиски своего древнего царства.
– Если это правда, то я пострадал дважды, – молвил Кситра, печально склонившись пред тенью. – Ибо, будучи Амеро, я лишен и царства, и царствования, а оставаясь Кситрой, не смогу забыть об утраченной царской власти и вновь обрести то довольство, какое знал простым пастухом.
– Молчи и слушай, ибо есть еще один путь, – произнесла тень голосом тихим, словно шепот далекого океана. – Могущество Тасайдона не знает границ, и он милостив к тем, кто служит ему и признает его власть. Поклянись в своей преданности и обещай ему свою душу, и он щедро вознаградит тебя. Если захочешь, своим колдовством он воскресит прошлое, погребенное под руинами этого дворца. Ты вновь станешь царем Амеро и будешь править Калицем; и все станет точно так же, как было в стародавние времена, а мертвые лица и опустевшие поля вновь наполнятся цветением жизни.
– Я принимаю обязательство, – отвечал Кситра. – Клянусь быть верным Тасайдону и отдать ему душу, если он за это вернет мне мое царство.
– Это еще не все, – вновь заговорила тень. – Ты вспомнил не всю свою прошлую жизнь, но лишь те ее годы, что соответствуют твоему нынешнему возрасту. Быть может, став Амеро, когда-нибудь ты пожалеешь о своей участи, и, если это сожаление овладеет тобой и заставит забыть о своих монаршьих обязанностях, колдовство утратит силу и растает как дым.
– Быть по сему, – согласился юноша. – Я принимаю и это условие как часть сделки.
Не успел он договорить, как тень, затмевавшая Канопус, уже исчезла. Звезда горела с первозданной яркостью, будто облако тьмы не закрывало его всего миг назад; и, не ощутив никакой перемены, смотревший на звезды стал не кем иным, как царем Амеро, а бедный козопас Кситра, равно как и посланец Тасайдона, и клятва, данная повелителю тьмы, изгладились из его памяти, точно дурной сон. Запустение и разруха, царившие в Шатайре, оказались не более чем фантазией какого-то сумасшедшего пророка, ибо Амеро уловил дремотный аромат душистых цветов, смешанный с благоуханием морских бальзамов, а сладкое пение лир и визгливый смех рабынь во дворце у него за спиной заглушали тихий шепот набегающих на берег волн. До него доносились мириады звуков ночного города, где пировали и веселились его подданные; и, с непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья отвернувшись от звезды, Амеро увидел сверкающие ворота, и окна отцовского дворца, и ослепительный свет тысяч факелов, затмивший звезды в небе над Шатайром.
Древние хроники гласят, что на правление царя Амеро пришлось много лет процветания. Мир и достаток царили в царстве Калиц; ни засуха, ни морские бури не нарушали его покой, и подвластные ему острова и далекие страны в положенный срок присылали дань. И Амеро был доволен, по-царски роскошествуя в пышно украшенных гобеленами залах дворца, наслаждаясь яствами и винами и слушая восхваления своих музыкантов, дворецких и наложниц.
Когда годы его жизни уже перевалили за середину, на Амеро время от времени стала находить пресыщенность, какая часто подстерегает баловней судьбы. В подобные минуты он удалялся от постылых развлечений двора и находил утешение в цветах, зелени и стихах древних поэтов. Таким образом он не допускал пресыщения и, поскольку обязанности правителя не слишком его обременяли, все еще находил царскую власть весьма приятной.
Но вдруг, в последнюю осень, звезды словно прогневались на Калиц. Падеж скота, болезни растений и чудовищный мор пронеслись по всему царству, точно на крыльях невидимых драконов. Морское побережье осаждали и разоряли пиратские галеры. На западе грозные банды грабителей нападали на проходящие через Калиц караваны, а на юге жестокие пустынные племена совершали набеги на приграничные деревушки. Беспорядки и смерть царили повсюду, и страна наполнилась печалью и стенаниями.
Глубока была тревога Амеро, что ни день выслушивавшего горестные жалобы. Но, не слишком искушенный в правлении огромным царством и к тому же совершенно непривычный к тяготам власти, он вынужден был искать помощи придворных, чьи советы лишь ухудшали положение. Беды страны все умножались и умножались; не встречая достойного сопротивления, дикие племена пустыни все больше смелели, а пираты, как стервятники, рыскали у берегов. Голод, засуха и мор терзали несчастную страну, и Амеро, пребывавшему в страшной растерянности, казалось, что ни одно средство уже не сможет справиться с этими напастями, а корона его превратилась в невыносимо тяжкое бремя.
Тщась забыть собственное бессилие и горькую судьбу царства, он ночи напролет предавался беспутству. Но вино больше не дарило забвения, а любовь – прежних восторгов. Он искал иных развлечений, призывая к себе все новых паяцев, шутов и скоморохов и собирая искусных музыкантов и заморских певцов. Каждый день царь обещал награду тому, кто сможет отвлечь его от забот.
Прославленные менестрели исполняли ему веселые песни и волшебные баллады былых времен; чернокожие девушки севера с янтарными браслетами на руках и ногах кружились и извивались перед ним в сладострастных плясках; трубачи дули в рога химер, играя неслыханные затейливые мелодии; дикари выбивали на барабанах из кожи людоедов тревожную дробь, а ряженые, облаченные в шкуры и чешую полумифических чудищ, застывали в гротескных позах и ползали по залам дворца. Но ничто не могло отвлечь царя от тяжких дум.
Однажды днем, когда он понуро сидел в зале аудиенций, в покои его вошел бродяга со свирелью в изношенной домотканой одежде. Глаза музыканта сияли ярко, точно угли в только что разворошенном костре, а лицо дочерна загорело под палящими лучами чужеземных солнц. Поприветствовав царя без обычного подобострастия, он представился козопасом, пришедшим в Шатайр из уединенной страны гор и долин, лежащей на закате.
– О царь, я знаю мелодии, дарующие забвение, – сказал он, – и я сыграю их тебе, хотя мне и не нужна обещанная тобой награда. А если мне случится развлечь тебя, в должное время я потребую свое вознаграждение.
– Играй же, – повелел Амеро, чувствуя пробуждение слабого интереса при смелых словах музыканта.
И загорелый пастух немедленно заиграл на тростниковой свирели мелодию, звучавшую подобно плеску вод в тихой долине и песне ветра в уединенных холмах. Нежно и звонко пела свирель о свободе, мире и забвении, царящих за безбрежным пурпуром дальних горизонтов, и рассказывала о крае, где года не мчатся с железным грохотом, но текут тихо, как благоуханный зефир, ласкающий цветочные лепестки. Где все беды и тревоги мира растворяются в безбрежных лигах тишины и бремя власти становится невесомым как пушинка. Где козопас, идущий за стадом по солнечным холмам, обретает безмятежность слаще могущества монархов.
Чарующее колдовство мелодии оплетало сердце царя Амеро. Тяготы власти, его заботы и тревоги – все унесли с собой волны Леты. Пред ним, рожденные музыкой, проплывали видения зачарованных мирных долин, утопающих в зелени, и он сам был козопасом, что шагает по заросшей травой тропке или беззаботно нежится на берегу сонно журчащего ручейка.
Он едва услышал, что свирель совсем стихла. Но видение померкло, и Амеро, грезивший об уделе козопаса, вновь превратился в снедаемого тревогами царя.
– Продолжай! – крикнул он темнолицему музыканту. – Проси в награду что хочешь и играй еще!
Глаза пастуха вновь блеснули, как угли костра в ночи.
– Свою награду я потребую, лишь когда пройдут века и многие царства исчезнут с лица земли, – загадочно сказал он. – Но если ты просишь, я сыграю для тебя еще раз.
До самого вечера царь Амеро внимал колдовской свирели, певшей о далекой стране покоя и забвения. С каждой новой мелодией чары, казалось, действовали на него все сильнее, и все ненавистнее становилась ему царская власть, и самая роскошь дворца угнетала и подавляла его. Амеро не мог больше выносить богато изукрашенное ярмо своих обязанностей, и безумная зависть к беззаботной судьбе козопаса обуяла его.
Уже в сумерках он отпустил приставленных к нему слуг и, оставшись наедине с музыкантом, заговорил:
– Отведи меня в свою страну, о чужеземец, где я тоже мог бы вести простую жизнь козопаса.
Переодетый в чужую одежду, чтобы подданные не могли узнать своего царя, он вместе с темнолицым пастухом тайно выскользнул из дворца через никем не охраняемую заднюю дверь. Ночь, словно бесформенное чудище, угрожающе склоняла над ними серповидный рог месяца, но на городских улицах ночная тьма отступала перед светом мириад светильников. Никто не остановил Амеро и его спутника, и они направились к городским воротам. Царь не сожалел о покинутом престоле, хотя на пути им то и дело встречались похоронные дроги с жертвами мора, а исхудавшие голодные лица, мелькая в сумерках, будто обвиняли его в малодушии. Беглец не замечал их, ибо глаза его застилала мечта о тихой зеленой долине в стране, затерянной далеко за пределами стремительного потока времени с его бесконечной суетой и горестями.
Только вдруг на Амеро, который шел следом за музыкантом, навалилась какая-то странная слабость, и он пошатнулся, охваченный сверхъестественным страхом и изумлением. Уличные огни, только что мерцавшие перед ним, мгновенно исчезли в темноте. Громкий городской шум превратился в гробовую тишину, и, подобно хаотичной смене образов в беспорядочном сне, высокие дома вдруг беззвучно обрушились и пропали, как тени, и над разрушенными стенами засияли звезды. Все чувства и мысли Амеро пришли в смятение, и сердце его наполнилось гнетущей тьмой отчаяния. Перед ним пронеслась вся череда долгих пустых лет его жизни и утраченное величие, и он осознал, до чего дряхлы и обветшалы окружающие его обломки. В ноздри ему ударил сухой запах плесени, принесенный с развалин ночным ветром, и смутно, будто припоминая то, что он когда-то давным-давно знал, но забыл, он понял, что его гордая столица находится во власти пустыни.