чем иллюзия вчерашнего дня.
Прошло несколько часов, и из восточного окна в коридор проник свет поздней луны. Зобал, не такой сонный, как Кушара, внезапно очнулся, разбуженный суматохой, поднявшейся среди животных во дворе. Лошади громко и пронзительно заржали, словно их что-то испугало; за ними истошно заревели ослы, разбудив наконец и Кушару.
– Постарайся не заснуть, – предостерег копьеносца Зобал. – Я выйду и посмотрю, что там за переполох.
– Хорошая мысль, – одобрил Кушара. – Заодно посмотри, что с нашими припасами. И принеси абрикосов, лепешек с сезамом и бурдюк с красным вином.
Монастырь был тих, когда Зобал спускался, тихо позвякивая нашитыми колечками на кожаных сапогах. Дверь стояла открытая, и он вышел во двор. Не успел он подойти, животные уже затихли. Он плохо видел в темноте, ибо все факелы во дворе, кроме одного, догорели, а низкая луна еще не перебралась через стену. Кажется, все было хорошо: ослы стояли подле горы провизии и седельных сумок, лошади мирно дремали. Зобал решил, что его жеребец и кобыла Кушары повздорили, что-то не поделив.
Он подошел убедиться, что другой причины для беспокойства нет. Потом направился к бурдюкам утолить жажду, прежде чем вернуться к товарищу с запасом еды и питья. Однако не успел лучник одним долгим глотком смыть из гортани песчаную пыль пустыни, как услышал жуткий шепот, который доносился непонятно откуда. Казалось, шепот то звучал у него в ушах, то удалялся, погружаясь в глубокие подземелья. Постоянно меняясь, шепот не затихал, и Зобал почти различал слова, и слова эти были наполнены безнадежной печалью мертвого, который согрешил при жизни и осужден в черной могильной тьме веками раскаиваться в своем грехе.
От жуткой муки в этом иссохшем шепоте волосы у Зобала на затылке встали дыбом, и лучник познал ужас, какого не переживал в пылу сражений. И в то же время сердце его исполнилось жалости глубже той, что вызывали предсмертные муки товарищей на поле боя. Голос умолял лучника о помощи и странным образом подчинял своей воле, не давая ослушаться. Зобал не до конца понимал, о чем его просят, но именно он должен был облегчить безысходную тоску мертвеца.
Шепот то становился громче, то снова затихал, и лучник забыл, что оставил товарища одиноко нести стражу в окружении смертельных опасностей; забыл, что и шепот мог обернуться демонской уловкой, заманить его в ловушку и погубить. В поисках его источника Зобал, навострив уши, принялся обыскивать двор и после некоторых сомнений решил, что голос исходит из-под земли в дальнем углу напротив ворот. Между камнями, которыми был вымощен двор, прямо там, где сходились две стены, он обнаружил большую плиту из сиенита с ржавым железным кольцом. И тут же убедился в своей правоте, ибо голос стал громче и разборчивее, и Зобалу почудилось, будто голос говорит ему: «Подними плиту».
Схватившись за ржавое кольцо и собрав все силы, лучник рванул плиту, и ему показалось, что спина вот-вот треснет от натуги. Из отверстия хлынула такая невыносимая могильная вонь, что Зобалу пришлось отпрянуть и его чуть не вырвало, но из темноты донесся горестный шепот, и шепот этот велел ему: «Спускайся».
Зобал вытащил из гнезда единственный горевший во дворе факел. В зловещем свете он различил истертые ступени, которые вели вниз, в зловонный могильный мрак; спустившись, он очутился в каменном склепе с глубокими нишами по обеим сторонам. Уходившие во тьму полки были завалены костями и мумифицированными телами, – очевидно, здесь были монастырские катакомбы.
Шепот умолк, и Зобал оглядел склеп в недоумении, смешанном с ужасом.
– Я здесь, – прошелестел из ближайшей груды останков сухой голос.
Вздрогнув и снова ощутив, как волосы на затылке встают дыбом, Зобал направил факел на узкую нижнюю нишу. Там, в груде разрозненных костей, лежал полуразложившийся труп, чьи длинные тонкие конечности и впалый торс были прикрыты обрывками желтой ткани. То были клочки рясы, какую носили монахи Патуума. Ткнув факелом в нишу, Зобал различил усохшую голову мумии, украшенную рогатой шапкой настоятеля. Труп был черен как смоль; несомненно, при жизни настоятель был негром выдающегося роста. Судя по виду, труп пролежал тут много столетий и, однако, источал свежее зловоние, от которого Зобал отпрянул, подняв плиту.
Тот стоял, разглядывая труп, и на миг ему показалось, что мумия шевелится, пытаясь привстать. Зобал увидел блеск глазных яблок в глубоко запавших глазницах, скорбные изогнутые губы растянулись, и между оскаленных зубов прошелестел жуткий шепот, который и привел лучника в монастырские катакомбы:
– Слушай внимательно. Мне многое нужно рассказать, а тебе придется многое сделать, когда я закончу рассказ… Я Улдор, аббат Патуума. Тысячу с лишним лет назад я с моими монахами пришел в Йорос из Илькара, черной империи на севере. Император изгнал нас, потому что наш культ безбрачия и поклонения богине-девственнице Оджхал был ему ненавистен. И здесь, в пустыне Издрель, построили мы наш монастырь, где жили не тужили. Поначалу нас было много, но годы шли, и один за другим братья сходили в катакомбы, которые сами и вырыли, чтобы в них упокоиться. Они умирали, и некому было их заменить. Остался я один, потому что обрел святость, какая достигается годами неустанного служения, а еще потому, что поднаторел в колдовском искусстве. Время было демоном, которого я удерживал на расстоянии, будто стоя в центре магического круга. Я был еще полон сил и продолжал жить отшельником в монастыре… Поначалу уединение мне не досаждало, ибо я полностью погрузился в изучение тайн природы. Со временем, впрочем, оказалось, что этого мало. Я осознал свое одиночество, и меня принялись осаждать демоны пустыни, которые до сей поры мой покой не смущали. Прекрасные, но гибельные суккубы, ламии с мягкими и округлыми женскими телами соблазняли меня в часы одиноких ночных бдений. Я держался… но была одна дьяволица, хитрее остальных, что проникла в мою келью в образе девушки, которую я любил давным-давно, до того как принял обет. Перед ней одной я не смог устоять, и от этого нечестивого союза родился получеловек-полудемон Уджук, называющий себя аббатом Патуума… Совершив грех, я возжелал смерти… А когда увидел плод этого греха, возжелал смерти еще пуще. Поскольку я нанес богине Оджхал слишком глубокое оскорбление, на меня была наложена страшная епитимья. Я продолжал жить, и каждый день меня терзал демон Уджук, который быстро рос, как свойственно его племени. Когда он вошел в полную силу, на меня снизошла такая слабость, что я понадеялся на скорую смерть. Я едва мог шевелиться, и, воспользовавшись этим, Уджук отнес меня на своих жутких руках в катакомбы и положил среди мертвецов. С тех пор я лежу здесь, вечно умирая и разлагаясь – и все-таки оставаясь живым. Почти тысячу лет, не зная сна, я мучаюсь раскаянием, не приносящим искупления… Благодаря святости и колдовскому зрению, которые никогда меня не покидали, я обречен наблюдать за грязными делишками и мерзкими беззакониями, творимыми Уджуком. Облаченный в рясу настоятеля, наделенный демоническими способностями и обладающий своего рода бессмертием, он веками правит Патуумом. Монастырь скрыт его чарами и зрим только теми, кем Уджук хочет утолить свой омерзительный голод, свои желания инкуба. Мужчин он пожирает, а женщины вынуждены удовлетворять его похоть… Я же обречен видеть все его низости, и это – самое тяжкое наказание за мой грех.
Шепот стих; Зобал, внимая ему с благоговейным трепетом – чему едва ли стоит удивляться, ведь он слышал речь живого мертвеца, – на миг заподозрил, что Улдор скончался; однако голос прошелестел:
– Лучник, я взываю к твоему милосердию; взамен же я подскажу тебе, как расправиться с Уджуком. В твоем колчане заколдованные стрелы, и волшебство того, кто заколдовал их, было обращено к добру. Стрелы эти способны сразить бессмертные силы зла. Они сразят и Уджука, и даже то зло, что пребывает во мне, не позволяя умереть. Лучник, даруй же мне стрелу в сердце, а если не поможет – стрелу в правый, а затем в левый глаз. Стрелы не вытаскивай, можешь позволить себе их оставить – Уджуку хватит и одной. Что до монахов, которых ты видел, открою тебе тайну… Числом их двенадцать, однако…
Едва ли Зобал поверил бы словам Улдора, если бы предыдущие события начисто не лишили его способности сомневаться. Настоятель продолжал:
– Когда я буду мертв, сними с моей шеи талисман. Это пробирный камень, и, если его приложить, он развеет чары, которые создают видимость.
Только теперь Зобал заметил талисман, простой овальный камень серого цвета на черной серебряной цепочке, который лежал на усохшей груди Улдора.
– Поспеши же, о лучник, – взмолился Улдор.
Зобал воткнул факел в груду гниющих костей подле несчастного и с неохотой, но словно под принуждением вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву и решительно прицелился. Стрела глубоко и ровно вошла в сердце; Зобалу оставалось ждать. Но вскоре с губ черного настоятеля сорвалось бормотание:
– Лучник, еще стрелу!
И снова натянулась тетива, и стрела вошла в пустую правую глазницу. И опять спустя некоторое время раздалась еле слышная мольба:
– Еще стрелу, лучник!
И вновь лук из древесины бакаута пропел в тишине подземелья, и стрела, дрожа от силы удара, вонзилась в левый глаз. На сей раз никакого звука не сорвалось с гниющих губ, однако Зобал услышал странный шелест, точно вздох осыпающегося песка. Под взглядом лучника черные конечности и торс Улдора рассыпались, лицо и голова провалились внутрь, а стрелы накренились, ибо, кроме кучки пыли и рассыпавшихся костей, их больше ничто не удерживало.
Оставив стрелы в ранах, как велел ему Улдор, Зобал пошарил в пыли, нащупывая серый талисман, а найдя, аккуратно прикрепил к перевязи рядом с мечом. Возможно, рассуждал лучник, до утра талисман еще пригодится.
Более не медля, Зобал развернулся и поднялся по лестнице во двор монастыря. Кривая шафранная луна висела высоко над стеной, и Зобал осознал, как затянулось его отсутствие. Впрочем, вокруг по-прежнему стояла тишина: дремлющие животные не шевелились, из темного монастыря не доносилось ни звука. Захватив полный бурдюк с вином и припасы, о которых просил Кушара, лучник поспешил к открытой двери.