Однако воздух казался раскаленным, точно подогреваемый незримыми жаровнями; сердцу было тесно в груди, а зрелище залитых лунным светом садов не успокаивало, а только больше растравляло душевную смуту. Ксантлика поспешила бы в павильон, но, несмотря на снедавшее ее нетерпение, хотела заставить Тулоса ждать. Она выглянула в окно и вдруг увидала его внизу. Он шел меж беседок и клумб, и ее поразила его непривычная поспешность и целеустремленность. Однако с каждым шагом он удалялся от назначенного места их встречи. Он скрылся из виду, ступив на кипарисовую аллею, что вела к северным воротам, и изумление царицы вскоре сменилось тревогой и гневом, когда она поняла, что возвращаться он не собирается.
Ксантлика и помыслить не могла, чтобы Тулос, равно как и любой другой мужчина в здравом уме, посмел забыть о назначенном ею свидании, и в поисках объяснения предположила, что дело не обошлось без каких-то злых и могущественных чар. Столь же несложно, в свете недавних происшествий, свидетельницей которых она стала, и многочисленных толков, которые ходили среди ее подданных, оказалось и определить ту, что их навела. Царица знала, что Илалота была до безумия влюблена в Тулоса и безутешно горевала, когда тот покинул ее. Поговаривали, что она, хотя и тщетно, перепробовала самые разнообразные приворотные чары, чтобы вернуть неверного возлюбленного; напрасно вызывала она демонов и приносила им жертвы, бесплодны были ее старания извести Ксантлику и наслать на нее порчу. В конце концов Илалота умерла от досады и отчаяния, а может, умертвила себя при помощи какого-нибудь хитрого яда… А как гласило известное тасуунское поверье, ведьма, умершая таким образом, от неутоленных желаний и тщетных обрядов, могла обратиться в ламию или вампиршу и добиться тем самым исполнения всех своих заклятий…
Царица содрогнулась, вспомнив все это; слишком хорошо она представляла себе судьбу Тулоса и опасность, которой он подвергает себя, если ее опасения верны. И, отдавая себе отчет, что навлекает на себя опасность ничуть не меньшую, Ксантлика приняла решение последовать за ним.
Сборы ее не заняли много времени, ибо надо было торопиться; однако она вытащила из-под шелковых подушек маленький острый кинжал, который всегда держала под рукой. Клинок от острия до рукоятки был покрыт ядом, равно, как утверждали, пагубным и для живых, и для мертвых. Зажав его в правой руке, Ксантлика взяла в левую фонарь, который мог понадобиться ей позднее, и на цыпочках поспешила к выходу из дворца.
Остатки хмеля выветрились, и в голове ее всколыхнулся рой смутных расплывчатых страхов – точно голоса предков пытались предостеречь царицу. Однако, твердая в своей решимости, она двинулась в том же направлении, в котором скрылся Тулос, по следам могильщиков, что относили Илалоту к месту погребения. Луна, словно источенный изнутри червями бледный лик, провожала ее взглядом, переползая от дерева к дереву. Мягкая поступь ее котурнов нарушала мертвую тишину и, казалось, разрывала тонкую призрачную пелену, отделявшую царицу от мира потусторонних ужасов. В памяти Ксантлики всплывали все новые и новые легенды о существах, подобных Илалоте, и сердце замирало у нее в груди, ибо она знала, что ей предстоит противостоять не смертной женщине, но порождению самых темных сил зла. Но сквозь леденящий ужас мысль о Тулосе в объятиях ламии раскаленным тавром жгла ее сердце.
Перед Ксантликой, словно готовая проглотить ее исполинская пасть, ощерившаяся клыками белых надгробий, простирался некрополь, утопающий в непроглядной тени погребальных деревьев. Воздух стал затхлым и зловонным, точно тлетворное дыхание открытых склепов отравляло его. Царица дрогнула и на мгновение остановилась в нерешительности; незримые черные тени, казалось, восстали из могил и окружили ее плотным кольцом выше памятных стел и древесных крон, готовые наброситься, если она отважится сделать еще хоть шаг. Однако она поспешно направилась к темному входу и с трепетом засветила фонарь. Его луч острым клинком пронзил жуткую подземную тьму, и Ксантлика, с трудом подавляя ужас и отвращение, вступила в эту обитель неживых… а может, и нежити.
Однако, оставив позади первые несколько поворотов лабиринта, она поняла, что не видит ничего более омерзительного, нежели могильная сырость и вековая пыль, и ничего более пугающего, нежели ряды саркофагов, которыми были уставлены глубокие каменные ниши, вытесанные в стенах, – саркофагов, которые стояли безмолвные и никем не тревожимые с тех самых пор, как заняли тут свое место… Никто не покушался на вечный сон мертвых, никто не осквернял необратимость небытия…
Царица почти уже была готова усомниться, что Тулос побывал здесь до нее, пока, посветив наземь, не обнаружила среди следов грубой обуви могильщиков в глубокой пыли изящные отпечатки его остроносых пуленов. Следы Тулоса вели только в одну сторону, тогда как все остальные явно побывали здесь и вернулись обратно.
И тут откуда-то из мрака впереди донесся странный звук – не то стон охваченной любовной горячкой женщины, не то рык шакальей стаи, рвущей кусок мяса. У Ксантлики кровь в жилах застыла от ужаса, однако она продолжала медленно продвигаться вперед, в одной руке крепко сжимая и отведя для удара кинжал, а другой высоко держа над головой фонарь. Звук с каждым шагом становился громче и отчетливей; теперь в воздухе разливалось благоухание, напоминавшее аромат цветов в теплую июньскую ночь, однако чем ближе царица подходила, тем сильнее примешивалось к нему невыразимое зловоние, подобного которому ей не доводилось обонять никогда прежде, и терпкий запах свежей крови.
Еще через несколько шагов Ксантлика замерла, точно остановленная незримой рукой демона: свет фонаря озарил запрокинутое лицо и торс Тулоса, свисавший из новенького сияющего саркофага, втиснутого в узкую щель между остальными, позеленевшими от времени. Одна его рука судорожно цеплялась за край саркофага, а другая, нетвердая, вроде бы ласкала расплывчатую тень, склонявшуюся над ним. Узкий луч фонаря выхватил из мрака жасминно-белую руку с темными пальцами, впившимися в его грудь. Голова и тело Тулоса напоминали опустевшую оболочку, рука, цеплявшаяся за бронзовую стенку, была тонкой как плеть, и весь он казался каким-то усохшим, как будто потерял куда больше крови, чем это можно было предположить по его разорванному горлу и лицу, побагровевшим одеяниям и слипшимся волосам.
От твари, склонившейся над Тулосом, безостановочно исходил тот самый звук – наполовину стон, наполовину рык. А Ксантлике, в ужасе и отвращении застывшей на месте, показалось, будто с губ Тулоса срывается какой-то нечленораздельный лепет, выдававший скорее наслаждение, чем муку. Потом лепет затих, и голова его безжизненно повисла; царица решила, что ее возлюбленный мертв. Гнев придал ей мужества, и, еще выше подняв фонарь, она подкралась поближе; вопреки затмевавшему все паническому страху в голову ей пришла мысль, что, быть может, отравленный колдовским ядом кинжал поможет ей умертвить существо, умертвившее Тулоса.
Дрожащий свет медленно, дюйм за дюймом, озарял мерзкую тварь, которую еще миг назад ласкал во мраке Тулос… Луч прополз от багровых от крови складок кожи до клыкастого отверстия – то ли пасти, то ли клюва… и Ксантлика поняла, почему от Тулоса осталась одна лишь сморщенная оболочка… То, что предстало глазам царицы, Илалоту не напоминало ничем, кроме обольстительных белых рук да расплывчатых полукружий человеческой груди, которая в мгновение ока превратилась в грудь нечеловеческую, подобно глине в пальцах некоего демонического ваятеля. Руки тоже начали стремительно меняться и темнеть, и в этот миг обмякшая кисть Тулоса вновь дрогнула и с нежностью потянулась к чудовищному созданию. Существо, словно и не замечая его порыва, вытащило пальцы из его груди и, удлиняясь на глазах, через него потянулось к царице, желая то ли растерзать, то ли погладить ее своими окровавленными когтями.
Вот тогда-то Ксантлика бросила фонарь и кинжал и с пронзительными воплями, перемежаемыми смехом неукротимого безумия, бросилась из усыпальницы прочь.
Матерь жаб
– Куда ты все время спешишь, миленький?
Голос колдуньи матушки Антуанетты напоминал влюбленное кваканье. Круглыми немигающими глазами она с вожделением смотрела на Пьера, молодого подмастерья аптекаря. Складки под подбородком раздулись, словно у гигантской жабы, а огромная грудь, бледная, как лягушачий живот, выпирала из рваного платья, нависая над юношей.
Пьер Боден, как всегда, промолчал; она стояла так близко, что он видел во впадине между ее грудями влагу, блестевшую, как роса на болоте… как слизь земноводных… влагу, которая, казалось, никогда не высыхает.
В ее хрипловатом голосе послышалась настойчивость:
– Останься до утра, милый сиротка. В деревне никто тебя не хватится. А твой хозяин не станет возражать.
Она прижалась к нему дрожащими складками жира. Короткими и плоскими, на вид почти перепончатыми пальчиками колдунья перехватила руку юноши и потянула к своей груди.
Пьер отдернул руку и осторожно отодвинулся. Скорее возмущенный, чем сконфуженный, юноша отвел глаза. Ведьма была вдвое с лишним его старше, и ее неотесанные и непривлекательные черты возбуждали в нем только отвращение. И даже будь она моложе и приятнее, ее репутация была способна отвратить любого. Крестьяне удаленной провинции, где заговоры и зелья до сих пор были в чести, опасались черной магии матушки Антуанетты. Аверуанцы называли ее La Mere des Crapauds, Матерью Жаб. И тому было немало причин. Местность вокруг ее хижины кишела жабами; говорили, что это фамильяры колдуньи, а вокруг ее с ними родства и обязанностей, которые жабы при ней исполняли, ходили темные слухи. Да и как было им не верить, если жабьи черты проступали в облике колдуньи столь явно!
Юноша испытывал к ведьме такую же неприязнь, как к громадным жабам, о которых спотыкался на пути между ее хижиной и деревней Ле Ибу. Вот и сейчас вокруг квакали эти мерзкие твари; странно, но ему казалось, что жабы, словно эхо, повторяют ее слова.