Еще в детстве я заподозрил, что мир вокруг нас, возможно, не более чем завеса, за которой сокрыто нечто совсем иное. Это подозрение впервые возникло в то время, когда я болел скарлатиной, что сопровождалось приступами горячечного бреда. Впоследствии мне смутно вспоминались те видения – я словно очутился в каком-то чудовищном мире, населенном странными бесформенными тварями, чьи действия зачастую были исполнены ужаса и угрозы; когда же они не казались опасными, я сполна ощущал их загадочную, неземную природу. Причем это царствие теней представлялось мне столь же реальным, как и наш мир, воспринимаемый обычными органами чувств. И позднее, уже выздоравливая, я сознавал, что это царствие продолжает существовать где-то за углами знакомой мне комнаты, и страшился, что его кошмарные призраки могут вновь явиться предо мной в любой миг.
Ночные видения, зачастую очень яркие и необычные, также подтверждали мои догадки об иных сферах и о скрытых аспектах известного нам мира. Каждую ночь мне чудилось, будто я перехожу границу какой-то объективно существующей области, сопредельной с нашей повседневностью, но доступной нам лишь во снах.
Конечно, вера в подобные вещи – будь это чистая фантазия либо смесь фантазии со смутно прозреваемой истиной – более-менее обычна для детей, наделенных богатым воображением. Однако, даже повзрослев, я так и не выбросил это из головы. Напротив, я все больше размышлял о загадках человеческого восприятия и о механизме работы органов чувств. Вскоре я пришел к выводу, что общепризнанные пять чувств – очень слабые и ненадежные средства познания реальности, а предоставляемые ими сведения о природе внешнего мира могут быть отчасти – а то и полностью – ошибочными. Тот факт, что все так называемые здравомыслящие и нормальные люди, наделенные зрением, слухом и прочими чувствами, получают в основном одинаковые впечатления об окружающей среде, может свидетельствовать лишь о наличии изъянов или ограничений в сенсорной системе всех представителей нашего вида. То, что мы именуем «реальностью», – возможно, лишь массовая галлюцинация; да и наука, конечно же, раз за разом доказывала неуместность претензий человека на совершенство своего восприятия. Образы, распознаваемые человеческим глазом, отличаются от тех, что возникают в фасеточном глазу насекомого, а видимые человеку цвета не улавливаются глазами птиц. И где же тогда истинная реальность?
Размышления на эту тему неизбежно вызвали во мне интерес к действию определенного рода веществ – особенно тех, которые самыми разными фантастическими способами радикально меняют наше восприятие. Я проштудировал «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Де Куинси, «Искусственный рай» Шарля Бодлера и ныне почти забытый «Гашишеед» Фитца Хью Ладлоу. Увлечение подобной литературой вскоре привело меня к исследованиям химического состава наркотиков и их физиологического воздействия на организм. Я чувствовал, что именно здесь кроются главные загадки, а равно ключи к еще никем не раскрытым секретам.
За этим последовали десять лет изысканий и экспериментов, вследствие которых я к двадцати девяти годам превратился в калеку с напрочь расшатанными нервами. О начальных этапах поведаю лишь вкратце, ибо у меня остается не так много времени рассказать о немыслимом, повергающем в трепет открытии, которое я совершил в самом конце.
Моя лаборатория была оснащена точнейшими, очень чуткими приборами, и я раздобыл для анализа все известные современной химии наркотические препараты, а также кое-какие редкости, привезенные путешественниками из далеких дикарских земель. Опиум и все его производные, экстракт гашиша и высушенная конопля, мескаль, атропин, пейот, кава – все это и многое другое я задействовал в своих экспериментах. Уже в самом начале у меня появились наметки странной теории, идущей вразрез со всеми прочими, а для ее подтверждения надо было проверить, как влияют наркотики на мою собственную сенсорную систему. Ко всему прочему, мне пришлось изготовить чрезвычайно чувствительное фотоэлектрическое устройство, способное улавливать и графически регистрировать даже очень слабые нервные импульсы.
Согласно моей теории, эти наркотические видения (иначе называемые галлюцинациями) возникают не просто из-за расстройства сенсорных нервов, но вследствие возбуждения какого-то нового, еще недостаточно развитого органа чувств. Само это чувство, более сложное и сокровенное, чем остальные, было сродни зрению, а органом этим, по моей догадке, являлась одна из желез – скорее всего, шишковидная. При этом я не отрицал функцию регулирования роста, приписываемую этой железе эндокринологами, но лишь предполагал наличие вторичной функции, которая никак не проявлялась в нашей повседневной жизни.
При мощнейшей стимуляции наркотиками этот «третий глаз» приоткрывался, улавливая искаженные, отрывочные образы более обширной реальности, которую не способны отобразить обычные органы чувств. Вероятно, это позволило бы узреть иные измерения помимо тех трех, коими ограничено наше восприятие. Однако надежность таких показаний была крайне мала: я пришел к выводу, что ни один известный наркотик не обладает достаточной силой для полного пробуждения этого органа. Примерно так же глаз новорожденного младенца видит то, что его окружает, но по-настоящему не воспринимает формы, расстояния, перспективу и взаимосвязь между объектами. Отсюда безумное разнообразие и зыбкость быстро сменяющихся фантазийных образов в наркотических видениях, где чередуются или сливаются воедино ужас, великолепие, гротеск и туманная неопределенность. Впрочем, и этого достаточно, чтобы бесконечная вереница неописуемых миров отбрасывала сумрачные тени на человеческое сознание.
Скажу только, что с помощью изобретенного мною графического устройства удалось выявить непосредственное влияние наркотиков на шишковидную железу, которая в результате некоторое время функционировала подобно оптической системе. Когда я находился под длительным воздействием гашиша, это устройство зафиксировало необычайно сильные реакции, сходные с теми, что обнаруживались в человеческом глазу при получении зрительных образов. Так подтвердилась моя догадка о существовании некоего объективного мира за чехардой порожденных наркотиками фантасмагорий.
Теперь оставалось изобрести или скомпоновать препарат, способный стимулировать «новый глаз» так, чтобы он развился до полноценного познания этого скрытого мира. Я не стану приводить здесь подробности множества провальных экспериментов со смесями всяких экзотических алкалоидов. Не будет здесь и описания сложного состава супернаркотика, с помощью которого я наконец достиг успеха – ценой фатально подорванной нервной системы, а может, и того хуже. Я не хочу, чтобы другие заплатили такую же цену, пойдя по моим стопам.
Мои первые ощущения после приема нового наркотика были схожи с теми, какие вызывает большая доза индийской конопли. То же замедление времени, когда минуты длятся словно целую вечность; то же расширение пространства, когда стены моей лаборатории как будто отодвинулись на громадное расстояние, а мое собственное тело и все знакомые предметы вокруг неимоверно растянулись в длину и высоту. Ножки моего стула вознеслись ввысь подобно знаменитым секвойям. Моя рука, поднимаясь к голове, чтобы проверить крепление датчика над шишковидной железой, словно перелетела провал широкого каньона. Оплетенная бутыль на столе разрослась до размеров гигантского монумента.
Все это было мне знакомо, так что я испытал некоторое разочарование. Неужели этот опыт будет столь же неудачным, как предыдущие?
Я зажмурился, как часто делал прежде, дабы обычные зрительные впечатления не создавали помех «третьему глазу». Некоторые детали исчезли из виду, другие добавились, но в целом картина оставалась прежней. Однако затем начались медленные изменения: сцена передо мной разделилась, образовав то, что я могу описать лишь как два плана или уровня, отличавшихся друг от друга, как вода отличается от суши.
На первом плане находилось мое непосредственное окружение – лаборатория со всей ее обстановкой, теперь ставшая прозрачной, словно ее просвечивало насквозь некое радиоактивное излучение. Прозрачным стало и мое тело, при этом сохранив четкие очертания, как и все объекты вокруг.
А за этим проступил второй план, где все выглядело более плотным и уже не прозрачным. Я увидел там нагромождение странных угловатых структур, словно материализовавшихся из кошмарного сна геометра. Громадные, сложные, загадочные структуры. Постепенно я понял, что они непосредственно продолжают объекты первого плана – именно этим объяснялось мое изначальное впечатление непомерной растянутости и отдаленности всего вокруг.
Мне трудно в точности описать увиденное, поскольку теперь в поле зрения дополнительно попало еще одно измерение. Мои конечности и тело, стул, столы, полки, бутыли, разные химические приборы – все это находило свое продолжение в неестественно косых углах сверхъевклидовых структур, заполнявших новый мир. Подобно младенцу, только привыкающему видеть, я понемногу начал различать детали, выявлять пропорции и перспективу там, где на первый взгляд все казалось лишенным смысла, размытым и хаотичным.
Мое внимание сконцентрировалось на фигуре, которая, видимо, соответствовала моей собственной. Эта фигура, воистину колоссальных размеров, сидела на чем-то отдаленно напоминающем стул. Казалось, вся она состоит из сотни странных граненых выступов и впадин. Однако я смог распознать очертания головы, туловища, рук и ног. Судя по многоугольным подобиям глаз, рта и прочих черт, его огромное – соразмерное всей фигуре – лицо было обращено в мою сторону.
Была ли эта фигура живым существом – таким же, как я? Если да, то связан ли я как-то с этим существом из мира, в который доселе не проникал человеческий взор?
Я не сразу додумался до простейшего эксперимента. Медленно и с некоторым усилием – поскольку действие наркотика ослабляло контроль над мышцами – я начал поднимать правую руку, пока она не оказалась вровень с плечом. Одновременно и так же медленно существо подняло свою конечность, соответствовавшую