от старец знает без счета разных историй и сможет развлечь Зулкаис, ибо я прекрасно осведомлен о том, что, помимо общества Калилы, величайшую радость ей доставляют сказки.
Шабан слишком хорошо знал своего хозяина и потому не стал упорствовать. Он ушел отдавать необходимые распоряжения, но по пути тяжко вздыхал. Ему совершенно не хотелось отправляться на Страусиный остров, и он с неприязнью думал о Пальмолазе. Сам Шабан был истовым мусульманином и к придворным ученым мужам питал глубокое отвращение.
Все произошло слишком быстро. Из-за пережитых накануне волнений меня охватила сильная усталость, а потому я спала очень крепко. Меня так тихо подняли с постели и так осторожно отнесли на берег, что пробудилась я, лишь когда лодка уже отдалилась от Каира на четыре лиги. Меня растревожило громкое журчание воды. В полусне мне помстилось, будто я выпила то снадобье, про которое рассказывал Калила, и теперь душа моя покидает наш мир. Так я и лежала в лодке, предаваясь этим причудливым фантазиям и не осмеливаясь открыть глаза, а потом вытянула руку в поисках брата, который должен был лежать подле меня. Вообрази же мои ужас и изумление, когда вместо его прекрасной нежной ладони мои пальцы коснулись мозолистой лапы евнуха, что правил лодкой и был даже старше и уродливей Шабана.
Я села с пронзительным криком. Вокруг раскинулись пустынные небеса и воды реки, окаймленные голубоватыми берегами. Ярко светило солнце. Под лазурным небосводом ликовала вся природа. Тысяча речных птиц порхала среди нимфей, меж которых проплывала лодка; огромные желтые цветы сияли золотом и источали сладкий аромат. Но мне не было дела до всех этих красот, и сердце мое не возрадовалось, а наполнилось мрачной тоской.
Оглядевшись, я заметила своих невольниц, сидевших тут же с потерянным видом, и Шабана, который с гримасой недовольной, однако властной принуждал их молчать. На кончике языка у меня вертелось имя Калилы. И вот со слезами на глазах я произнесла его вслух и спросила, где он и что станется со мной. Но Шабан не ответил – лишь приказал евнухам посильнее налечь на весла и затянуть египетскую песню. Проклятые евнухи, в такт погружая весла в воду, запели так громко и так дружно, что мой бедный и без того смущенный разум пришел в еще большее смятение. Лодка стрелой неслась по речной глади. Тщетно молила я гребцов остановиться или хотя бы сказать мне, куда мы плывем. Безжалостные негодяи остались глухи к моим мольбам. Чем громче я просила, тем громче они пели свою гнусную песню, заглушая мои крики. И Шабан хрипел и скрипел громче прочих.
Невозможно выразить, какие мучения я испытала, какой ужас ощутила, оказавшись вдали от Калилы в лодке, которую несли вперед страшные воды Нила. С наступлением ночи объявший меня страх сделался еще сильнее. С невыразимым ужасом я наблюдала, как солнце тонет в воде и тысячи золотых лучей дрожат на речной зыби. Мне вспомнились тихие вечерние часы, что мы проводили с Калилой, и, закрыв лицо покрывалом, я предалась отчаянию.
Вскоре раздалось тихое шуршание. Лодка заскользила среди прибрежного камыша. Шабан выпрыгнул на берег, гребцы наконец смолкли, и воцарилась глубокая тишина. Вскоре верховный евнух вернулся и отнес меня в шатер, воздвигнутый в нескольких шагах от воды. Там горели лампады, земля была устлана тюфяками, посередине стоял столик со всевозможными яствами и лежал огромный открытый Коран. Я ненавидела святую книгу. Обучавшие нас мудрецы частенько высмеивали ее, и мы с Калилой никогда ее не читали. Поэтому теперь я с отвращением швырнула ее наземь. Шабан принялся было отчитывать меня, но я накинулась на него и заставила умолкнуть. Потом мне еще не раз удавалось проделывать этот фокус во время нашего долгого путешествия.
Каждый следующий день почти в точности повторял предыдущий. Бесконечно плыли мы среди нимфей, птичьих стай и бесчисленных, сновавших туда-сюда по реке торговых лодчонок.
Наконец равнина осталась позади. Как и бывает с несчастливцами, я смотрела только вперед и не сводила глаз с горизонта, и вот однажды вечером там воздвиглось нечто огромное, гораздо выше и причудливее пирамид. То были горы. Их вид внушал испуг. Меня поразила ужасная мысль: а вдруг отец отослал меня в страшный край арапов, где правит чернокожий царь, и там меня принесут в жертву идолам, которые, если верить россказням мудрецов, охочи до принцесс. Заметив, что я растревожилась еще пуще, Шабан наконец сжалился. Он рассказал мне, куда мы плывем, а также о том, что отец желает разлучить нас с Калилой, но не навсегда, пока же мне предстоит встретиться с удивительным человеком, прозываемым Пальмолазом, величайшим сказителем на всем белом свете.
Услышав это, я немного успокоилась. Сердце мое умастила бальзамом надежда, пусть и робкая, снова когда-нибудь увидеть Калилу, и мне было отрадно узнать, что меня будет развлекать историями сказитель. Более того, рассказ об уединенном Страусином острове потакал моей романтической натуре. Если уж меня разлучили с тем, кто мне дороже жизни, лучше уж смиряться с печальной судьбой в глуши, чем среди сияющего шумного гарема. Вдали от грубых и легкомысленных забав я была готова всецело отдаться сладким воспоминаниям о прошлом и погрузиться в томные грезы, чтобы снова увидеть, пусть и в мечтах, возлюбленного Калилу.
Целиком занятая этими мыслями, я больше не обращала внимания на горы, которые все приближались и приближались. Все теснее смыкались скалы вокруг реки, и вскоре они уже закрывали небо. Я видела невероятно высокие деревья, чьи переплетенные корни доставали до самой воды. Слышала, как шумит река на стремнинах, глядела на кипящие пенные водовороты, от которых поднимался тонкой кисеей серебристый туман. Сквозь его завесу я наконец различила зеленеющий впереди невеликий остров, по которому степенно разгуливали страусы. Мы еще немного приблизились, и на фоне холма, сплошь покрытого гнездами, стало видно необычайное строение с куполом. То был очень странный дворец, выстроенный выдающимся каббалистом. Стены были сложены из желтого мрамора, отполированного до зеркального блеска, и все, что в них отражалось, представало искаженным и огромным. Я задрожала от испуга, увидев в этом жутком зеркале причудливые фигуры страусов: их шеи словно бы уходили в небеса, а глаза сияли докрасна раскаленным железом.
От Шабана не укрылся мой ужас, и евнух разъяснил мне, что стены дворца увеличивают все, что в них отражается, и уверил, что, даже если бы страусы были настолько чудовищными, насколько они представляются в зеркале, мне нечего опасаться, ибо за сотню лет Пальмолаз выпестовал из них самых кротких на свете созданий. Едва он закончил рассказ, я ступила на берег, заросший свежей зеленой травой. Украшали его тысячи неведомых мне цветов, тысячи раковин замысловатой формы, тысячи удивительных улиток. Поднимающаяся от стремнины дымка смягчала жару, а монотонный лепет водопадов навевал сон.
Меня сморило, и я приказала натянуть навес под одной из многочисленных пальм; ключей от дворца у нас не было – они всегда висели на поясе у Пальмолаза, а он в этот час медитировал где-то на другом конце острова.
Я погрузилась в легкую дрему, а Шабан меж тем побежал отдавать ученому мужу отцовские письма. Для этого ему пришлось привязать их к концу длинного шеста, ибо мудрец восседал на вершине пальмы высотой в пятьдесят локтей и решительно отказывался слезать, пока ему хорошенько не разъяснят, зачем его призывают. Прочитав свиток, он тут же с видом величайшего почтения приложил его ко лбу и метеором соскользнул на землю; на метеор походил и его лик, ибо глаза Пальмолаза полыхали, а нос был невероятного багряного цвета.
Шабан изумился той ловкости, с которой старец спустился с дерева, но вознегодовал, когда тот повелел отнести его, Пальмолаза, на спине, пояснив, что никогда не снисходит до пеших прогулок. Евнух, который на дух не переносил мудрецов с их причудами и полагал то и другое истинным проклятием для семейства эмира, не спешил подчиняться, но, вспомнив о полученном приказе, поборол отвращение и взвалил Пальмолаза себе на плечи, приговаривая:
– Увы, благочестивый отшельник Абу Габдулла Гухаман никогда бы не потребовал подобного, хоть он-то гораздо достойнее моей помощи.
Услыхав это, восседавший у него на закорках Пальмолаз, у которого во времена оны не раз случались религиозные распри с отшельником из Великого пустынного моря, отвесил Шабану хороший пинок и вздернул свой пламенеющий нос. Шабан запнулся, но продолжил путь, не вымолвив более ни слова.
Я еще спала, но когда Шабан приблизился к моему ложу и сбросил к моим ногам свою ношу, в голосе его было столько чувства, что я тут же пробудилась.
– Вот Пальмолаз! Много же тебе будет от него пользы!
При виде столь странного субъекта я, несмотря на все свои горести, не сумела сдержать смех. Но старик, не переменившись в лице, с важным видом позвенел пристегнутыми к поясу ключами и торжественно объявил Шабану:
– Взвали-ка опять меня на плечи – отправимся во дворец, через порог которого никогда еще не ступало ни одно существо женского пола, кроме самой крупной моей несушки, королевы среди страусих.
Я пошла за ними следом. Вечерело. Спустившиеся с холмов страусы толпились повсюду вокруг нас, щипали траву и кору деревьев и так громко при этом щелкали клювами, что шум этот напоминал топот марширующего войска. Наконец мы оказались перед сияющими стенами дворца. Я уже знала об их необычайных свойствах, но собственное искаженное отражение вселило в меня ужас, как и отражение Пальмолаза, восседавшего на закорках у Шабана.
Мы вошли в зал с купольным сводом, облицованный черным мрамором и украшенный золотыми звездами, – обстановка внушала трепет, хотя впечатление несколько портила нелепая физиономия старца, корчившего забавные гримасы. Внутри было очень душно, и меня замутило. Увидев это, Пальмолаз приказал разжечь огонь, достал из-за пазухи ароматический шарик и бросил прямо в пламя. Тут же весь зал заполнился дымом, ароматным и резким. Шабан немедленно расчихался и выбежал наружу. А я придвинулась к огню и с печальным видом помешивала угли, вычерчивая в них образ любимого Калилы.