Мое замешательство легче вообразить, чем выразить. Казалось очевидным, что либо я, либо природа внезапно сошли с ума. Происходящее было абсурдным, невозможным – оно попирало все основополагающие физические законы. Каким-то необъяснимым образом пространство вокруг гурия обрело новое загадочное свойство.
Чтобы исследовать наличие этого гипотетического свойства глубже, я бросил попытки прямо приблизиться к гурию и двинулся вдоль границ пятачка, время от времени пытаясь подойти под другими углами. К странному сооружению, как выяснилось, невозможно было подобраться ни с какой стороны: при любой попытке земля неизменно начинала свое зловещее движение на расстоянии двенадцати футов от него. Гурий, в сущности, мог находиться в миллионах миль отсюда, в бездне между мирами!
Некоторое время спустя я бросил свои странные и напрасные эксперименты и уселся под одним из нависающих можжевеловых деревьев. Я обдумывал явившуюся тайну, и она сводила меня с ума, вызывала какое-то сумасшедшее ментальное головокружение. Но зато она привносила в установившийся порядок вещей восторг нового и, возможно, сверхъестественного. Она говорила о скрытых беспредельных мирах, которые я тщетно жаждал исследовать, и побуждала мою лихорадочную фантазию к неудержимым полетам.
Усилием воли прекратив строить догадки, я тщательно зарисовал звездообразный гурий со всех сторон. Разумеется, существа, которые возвели его, должны были оставить следы. Однако никаких видимых отпечатков нигде не было, и я ничего не мог узнать из расположения камней, сложенных с безукоризненной аккуратностью и симметрией. Я все еще ломал голову над пятиконечным объектом на вершине, ибо не припоминал ни одного земного минерала, который мог бы сравниться с этим веществом. Для лунного камня или хрусталя он был слишком темным, а для алебастра – слишком прозрачным и блестящим.
Время от времени, пока я сидел, делая зарисовки, на меня вдруг веяло тем пряным ароматом, который затопил мою хижину ночью. Он возникал и исчезал, и всякий раз я подозревал, что он мне мерещится.
Некоторое время спустя я поднялся и тщательно осмотрел холм, чтобы узнать, не оставили ли загадочные гости еще каких-нибудь следов своего пребывания. На одном песчаном пятачке на глаза мне попался необычный отпечаток, похожий на узкий трехпалый след какой-то немыслимой гигантской птицы. Неподалеку обнаружилось небольшое углубление – извлеченный оттуда обломок камня, несомненно, был использован в строительстве пирамиды. Трехпалый след был едва виден, точно оставивший его был не тяжелее перышка. Однако за исключением этой сомнительной улики мой поиск не дал абсолютно никаких результатов.
В течение последовавших недель необъяснимая загадка, на которую я натолкнулся, преследовала меня с неотступностью мании. Возможно, если бы мне было с кем ее обсудить, если бы кто-то мог пролить на нее спокойный и трезвый свет технического знания, я хоть отчасти освободился бы от наваждения. Но я был совершенно один, и, насколько мне известно, тогда в окрестностях гурия других людей не появлялось.
Несколько раз я возобновлял свои попытки приблизиться к гурию, но неслыханное, невероятное свойство незримого расширения, эффект бегущей дорожки, по-прежнему были присущи пространству вокруг, точно призванные охранять его от вторжения незваных гостей. Столкнувшись с бессилием законов земной геометрии, я порой ощущал безумный ужас человека, перед которым в мнимой надежности уютного мирка ограниченных вещей вдруг разверзлась зияющая бездна беспредельности.
Я сделал карандашную зарисовку еле заметного узкого отпечатка трехпалой ноги, пока гуляющие в Сьеррах ветры не занесли его, и по этому единственному следу пытался воссоздать в воображении побывавшее здесь существо, подобно палеонтологу, который по одной косточке восстанавливает облик доисторического чудища. Сам гурий послужил темой для многочисленных набросков, и я создал и отверг по очереди, пожалуй, все мыслимые и немыслимые теории относительно ее предназначения и природы ее строителей.
Что это – памятник, обозначавший могилу межзвездного путешественника с Алголя или Альдебарана? Или он сложен, чтобы застолбить право первооткрывателя за каким-нибудь безвестным Колумбом с Ахернара, приземлившимся на нашей планете? Указывал ли он местоположение загадочного клада, к которому его хозяева намеревались вернуться когда-нибудь в будущем? Или это веха между двумя измерениями? диковинный дорожный столб? знак для других путешественников, пересекающих границу между мирами на пути из одной бездны в другую?
Все гипотезы были совершенно равноправными – и абсолютно бесполезными. Перед лицом завораживающей загадочности странной кучки камней собственное невежество доводило меня до настоящего исступления.
Миновала еще пара недель, и на исходе июля я начал замечать некоторые новые явления. Мне кажется, я уже упоминал, что в заколдованном кругу, охранявшем пирамиду, росло несколько тоненьких стебельков горных флоксов. Однажды в изумлении на грани подлинного шока я обнаружил поразительную перемену, произошедшую с их цветами. Количество лепестков удвоилось, и они стали теперь необычайно крупными и массивными, ярко-пурпурными и сияюще-рубиновыми. Возможно, эта перемена происходила постепенно, а я просто не замечал, а возможно, это случилось и за одну ночь. Как бы там ни было, эти когда-то маленькие скромные цветы теперь могли затмить великолепием асфодели из какого-нибудь сказочного края!
Точно незримым рвом защищенные от посягательств любого смертного, они пламенели в магическом кругу. День за днем я возвращался туда, охваченный благоговейным трепетом человека, который стал свидетелем чуда, и видел эти цветы: они становились все ярче и огромнее, точно питаемые какими-то иными стихиями, нежели обычный воздух и почва.
Затем некоторое время спустя я заметил, что в точности такая же перемена произошла с ягодами на толстом можжевеловом суке, нависавшем над границей круга. Маленькие бледно-голубые шарики невероятно увеличились и налились сияющим кармином, ни дать ни взять огненные яблоки из какого-то диковинного райского сада. В то же время листва на ветке можжевельника своей зеленью могла бы соперничать с пышной тропической растительностью. Но на остальных ветвях дерева, не попавших в загадочный круг, листья и ягоды остались совершенно обыкновенными.
Все было в точности так, как если бы что-то из другого мира проникло в наш… Чем дальше, тем тверже я уверялся в мысли, что звезда из неведомого блестящего камня, венчавшая пирамиду, была в некотором роде причиной или ключом к разгадке этого необыкновенного явления. Но я не мог ничего ни доказать, ни узнать и был убежден лишь в одном: я стал свидетелем действия сил, никогда прежде не попадавших в поле зрения человечества. Эти силы подчинялись своим собственным законам, и законы эти, судя по всему, абсолютно не совпадали с началами, которые человек самонадеянно считал лежащими в основе механизмов природы. Значение всего этого было загадкой, закодированной незнакомым шифром, к которому не было ключа.
Я уже позабыл точную дату заключительных событий, последствия которых вынесли меня за все вообразимые границы времени и пространства. На самом деле, датировать их по земному времяисчислению, мне кажется, невозможно. Иногда я думаю, что они принадлежат лишь хронологии того, другого мира; иногда – что ничего этого попросту не происходило; а иногда – что все это еще происходит или произойдет когда-то в будущем.
Однако я помню, что в тот роковой вечер месяц успел взойти над утесами и вершинами пихт. В воздухе уже чувствовалось пронизывающее дыхание приближающейся осени. Я закрыл дверь и окна, разжег огонь из сухих веток можжевельника, и хижина немедленно наполнилась их терпким запахом. Сидя за столом и просматривая свои последние зарисовки гурия и его окрестностей, я слушал пение ветра в кронах исполинских кедров и уже, наверное, в миллионный раз задавался вопросом, удастся ли мне – или кому-то еще – разгадать эту инопланетную загадку.
На сей раз я сперва услышал негромкую нежную музыку, звучавшую точно где-то в самых потаенных закоулках моего сознания, а уже потом уловил знакомый аромат. Поначалу мелодия была всего лишь чуть более чем воспоминанием о звуке, но потом стала громче, потекла плавной рекой и полилась наружу, медленно, извилисто, точно сквозь изгибы раковины какого-то исполинского моллюска, пока ее обволакивающий шепот полностью не окружил меня. Моя хижина, все пространство за ее пределами да и сами небеса были наполнены голосами горнов и флейт, вслух грезивших о невыразимо прекрасной стране чудес.
Затем, заглушая благоухание пылающих ярким огнем, но не дающих дыма дров, моих ноздрей коснулся тот, другой аромат, неземной и насыщенный и такой же всепроникающий, как и в прошлый раз. Похоже, закрытые окна и двери вовсе не были для него преградой: он распространялся через какую-то иную среду, нежели воздух, по какому-то другому каналу, нежели окружающее пространство, в котором мы двигались и существовали.
Охваченный восторженным изумлением и любопытством, я распахнул дверь и, выскочив наружу, очутился в океане божественного аромата и мелодии, что заполоняли, казалось, весь мир. На восточном холме, за можжевельниками, как я и предполагал, вращалось, мало-помалу замедляя ход, то самое колесо света. Лучи были приглушенными и бесцветными, как и прежде, но их сияние не растворялось в свете луны.
На сей раз меня охватило непреодолимое желание разгадать загадку этого явления, – желание, побудившее меня броситься, спотыкаясь и продираясь меж скалистых глыб и стелющихся колючих кустов наверх, навстречу этому свету. Когда я наконец добрался до вершины, музыка превратилась в еле слышный далекий шепот, а колесо вращалось неторопливее.
Зачатки той настороженности, с какой человечество всегда относилось к присутствию непонятного, побуждали меня замедлить столь опрометчиво начатую гонку. Однако несколько огромных деревьев и гранитных складок все еще отделяли меня от источника дрожащих лучей. Я подобрался ближе и с невыразимым волнением, как некое мистическое подтверждение, увидел, что лучи действительно исходят оттуда, где возвышается гурий в форме звезды.