С горечью и отчаянием он вспоминал прошлый вечер, когда в сумерках они с Илейт вошли в Зуль-Бха-Саир. Девушка ехала верхом на единственном верблюде, пережившем переход по северной пустыне, а он, Фариом, шел рядом с ней, уставший, но довольный. Бледный пурпур вечерней зари омывал городские стены и купола, густо сияли золотые глаза ярко освещенных окон – им предстал прекрасный безымянный город мечты, и они планировали задержаться тут на день-другой, чтобы отдохнуть, прежде чем продолжать долгое и изнурительное путешествие в Фараад, столицу Йороса.
Путешествие это было продиктовано необходимостью. Фариом, юноша из знатного, но обедневшего рода, был изгнан из Ксилака из-за политических и религиозных убеждений его семьи, не совпадавших с воззрениями правящего императора Калеппоса. Взяв с собой молодую жену, Фариом отправился в Йорос, где поселились его дальние родственники, которые готовы были предложить ему свое братское гостеприимство.
Они путешествовали с большим караваном торговцев, направлявшимся на юг прямо до Тасууна. За границами Ксилака, в красных песках Целотианской пустыни, на караван напали разбойники, перебившие большинство путешественников и разогнавшие немногих уцелевших. Фариом и его жена, которым удалось сбежать на своих верблюдах, заблудились и, очутившись одни в пустыне, сбились с дороги на Тасуун и нечаянно пошли по другой тропе, которая и привела их в Зуль-Бха-Саир, обнесенный высокой стеной город на юго-западной окраине пустыни, куда заходить они не планировали.
Войдя в Зуль-Бха-Саир, юная чета из соображений экономии остановилась в захудалом трактире в бедном квартале. Там-то ночью Илейт и настиг третий приступ каталептического недуга, которым она страдала. Лекари Ксилака распознали истинную природу предыдущих приступов, случившихся до ее замужества, и их искусное врачевание дало свои плоды. Казалось, болезнь отступила навсегда и больше не вернется. Третий приступ был, без сомнения, вызван утомлением и тяготами долгого путешествия. Фариом был уверен, что Илейт поправится, но лекарь из Зуль-Бха-Саира, поспешно вызванный хозяином, заявил, что она действительно мертва, и, подчиняясь странному закону этого города, без промедления доложил об этом служителям Мордиггиана. Отчаянные протесты несчастного мужа были оставлены без внимания.
Какая-то дьявольская предопределенность, казалось, была во всей цепи обстоятельств, из-за которых Илейт, все еще живая, хотя внешне и неотличимая от мертвой, что было свойственно ее недугу, попала в лапы приверженцев загробного бога. Фариом до одури размышлял об этой предопределенности, в бесцельной яростной спешке шагая по извилистым людным улицам.
К неутешительным сведениям, полученным им от трактирщика, он прибавлял все новые и новые смутно вспоминавшиеся ему легенды, которые слышал в Ксилаке. Поистине зловещей и сомнительной была слава Зуль-Бха-Саира, и Фариом удивлялся, как мог забыть о ней, последними словами ругая себя за эту кратковременную, но ставшую роковой забывчивость. Уж лучше бы Илейт вместе с ним сгинула в пустыне, чем вошла в широкие врата зловещего храма смерти, вечно распахнутые в ожидании добычи, как предписывал обычай Зуль-Бха-Саира.
Это был большой торговый город, где иноземные путешественники появлялись, но никогда не задерживались надолго из-за омерзительного культа Мордиггиана, незримого пожирателя мертвых, который, как поговаривали, делил добычу со своими закутанными в пурпур служителями. Ходили слухи, что мертвые тела по нескольку дней лежат на столах в темном храме и бог не приходит за ними до тех пор, пока они не начинают разлагаться. Люди шептались между собой и о вещах даже более чудовищных, чем некрофагия, о святотатственных обрядах в подземельях вурдалаков и о немыслимых целях, в которых использовали тела, прежде чем их забирал Мордиггиан. Во всех других землях удел тех, кто умирал в Зуль-Бха-Саире, стал угрожающей поговоркой и проклятием. Но для обитателей самого города, выросших с верой в этого кровожадного бога, таково было обыкновенное, привычное погребение умерших. Могилы, гробницы, катакомбы, погребальные костры и прочие досадные ухищрения благодаря этому в высшей степени полезному божеству стали не нужны.
Фариом был поражен, увидев на улицах людей, полностью поглощенных своими повседневными делами и хлопотами. Спешили куда-то носильщики с тюками домашней утвари на плечах. На корточках в своих лавках как ни в чем не бывало сидели торговцы. Покупатели и продавцы шумно торговались на базарах. Смеялись и беззаботно болтали с соседками женщины. И лишь по пышным одеяниям в красных, черных и фиолетовых тонах да по странному грубоватому выговору юноша мог отличить жителей Зуль-Бха-Саира от таких же чужестранцев, как и он сам. Черная пелена горя потихоньку спадала с его глаз, и мало-помалу, пока он бродил по улицам, глядя на картины повседневной городской жизни, окружавшие его со всех сторон, владевшее им отчаяние слегка ослабило свои тиски. Ничто не могло рассеять ужас его утраты и чудовищной участи, которая грозила Илейт. Но теперь с холодной рассудочностью, порожденной жестокой нуждой, Фариом принялся обдумывать неразрешимую на первый взгляд задачу – как вызволить жену из храма бога-вурдалака.
Он взял себя в руки и постарался придать своей лихорадочной ходьбе вид праздной прогулки, чтобы никто не догадался о тяжелых мыслях, разрывавших его изнутри. Притворившись, что разглядывает товары торговца мужской одеждой, Фариом завел разговор о Зуль-Бха-Саире и его обычаях, задавая вопросы, которые не выглядели подозрительными в устах пришельца из далекой страны. Собеседник ему попался словоохотливый, и вскоре юноша узнал от него, как добраться до храма Мордиггиана, который стоял в самом сердце города. Также торговец поведал ему, что святилище открыто круглые сутки и люди вольны входить туда и выходить. Однако у этого бога не было никаких ритуалов поклонения, кроме некоторых тайных обрядов, проводимых жрецами. Немногие отваживались входить в храм, ибо среди горожан бытовало убеждение, что любой живой человек, дерзнувший вступить под эти темные своды, в скором времени вернется туда уже как божественная пища.
Мордиггиан, по всей видимости, в глазах обитателей Зуль-Бха-Саира был божеством милостивым. Как ни странно, ему не приписывали никаких определенных личных черт. Он был, если можно так сказать, некой безликой силой, чем-то сродни природным стихиям – всепоглощающей и очищающей энергией, как огонь. Его служители были столь же загадочными: они жили в храме и выходили из него лишь ради исполнения своих погребальных обязанностей. Никто не знал, каким образом их нанимают, но многие считали, что среди них есть как мужчины, так и женщины, что позволяло поддерживать их численность из поколения в поколение, не привлекая сторонние силы. Другие полагали, что жрецы были вовсе не людьми, но группой подземных существ, живших вечно и питавшихся трупами, как и сам бог. Из-за этих верований в последнее время в городе возникла опасная ересь, чьи приверженцы утверждали, что бог – это выдумка жрецов, которые сами же и пожирают мертвую плоть. Упомянув об этой ереси, торговец поспешил с негодованием от нее отречься.
Фариом еще некоторое время поболтал с ним о посторонних вещах, а затем двинулся по городу дальше, пробираясь к храму настолько прямой дорогой, насколько позволяли извилистые улочки. У него не было пока четкого плана, но он хотел изучить окрестности. Из всего, что рассказал ему торговец одеждой, утешало, пожалуй, лишь то, что врата храма были открыты круглые сутки и входить туда дозволялось всем, кто отважится. Однако немногочисленность посетителей могла сделать присутствие Фариома в храме подозрительным, а он более всего желал бы избежать ненужного внимания. С другой стороны, никто, похоже, не слышал о попытках выкрасть из храма мертвое тело – подобное безрассудство не приснилось бы жителям Зуль-Бха-Саира даже в страшном сне. Самая дерзость замысла могла бы отвести от Фариома подозрения и помочь ему спасти Илейт.
Улицы плавно пошли вниз под уклон и стали сужаться, становясь темнее и извилистее. На мгновение Фариому показалось, что он сбился с пути, и он уже готов был попросить кого-нибудь из прохожих указать ему дорогу, но тут прямо перед ним из узкого переулка вынырнула четверка жрецов Мордиггиана со странными, похожими на подстилку носилками из кости и кожаных ремней.
На носилках лежало тело девушки, и Фариом, на миг содрогнувшись в шоке и смятении, подумал было, что это Илейт. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся. Платье умершей, хотя и скромное, было сшито из какого-то необыкновенного экзотического материала. Лицо ее, такое же бледное, как у Илейт, обрамляли густые кудри, напоминавшие лепестки тяжелых черных маков. Ее красота, теплая и чувственная даже после смерти, отличалась от светлой чистоты Илейт, как роскошная тропическая лилия отличается от скромного нарцисса.
Стараясь держаться на безопасном расстоянии, Фариом бесшумно двинулся следом за зловещими закутанными фигурами. Он заметил, что прохожие с благоговейной готовностью расступаются перед носилками, а зычные голоса торговцев и носильщиков затихают, когда жрецы проходят мимо. Случайно подслушав приглушенный разговор двух горожан, юноша узнал, что девушку звали Арктела и она была дочерью Кваоса, высокородного вельможи и судьи Зуль-Бха-Саира. Умерла она очень быстро и столь же загадочно от неизвестного врачам недуга, который ни в малейшей степени не попортил ее редкостную красоту. Некоторые подозревали не болезнь, а действие какого-то необнаружимого яда, другие считали ее жертвой губительного колдовства.
Жрецы невозмутимо шествовали дальше, и Фариом старался, насколько это было возможно в лабиринте темных улиц, не терять их из виду. Дорога становилась все круче, не давая возможности видеть то, что было внизу, и дома, казалось, все ближе теснились друг к другу, точно пытались отодвинуться от края обрыва. Наконец через головы своих страшных проводников юноша заметил впереди округлую ложбину в самом центре города, где поодаль от других зданий одиноко высился храм Мордиггиана, окруженный мостовой из траурного оникса и кольцом мрачных кедров, чьи кроны чернели, будто погруженные в вечный мрак склепа.