ога.
Черный идол
Тасайдон, лорд семи миров!
Где дремлет змей страшней чумы
В чертогах пламени и тьмы.
О зло, к тебе взываем мы!
Тасайдон, солнце нижних сфер!
Ты над мирами без имен
Возвысь свой древний злобный дух.
И, колдунов презрев хулу,
Мы вознесем тебе хвалу!
На Зотике, последнем земном континенте, солнце больше не сияло слепящей белизной, как некогда в зените славы, – теперь оно с трудом пробивалось сквозь тусклую кровавую дымку. Новые звезды без числа проявились на небе, а тени бесконечности сгустились и подступили ближе. И из теней к людям вернулись древние боги, – боги, забытые со времен Гипербореи, со времен Му и Посейдониса, все те же боги, но под другими именами. И древние демоны тоже вернулись, жирея в дыму нечестивых жертвоприношений и поощряя древнее колдовство.
В те дни на континенте развелось множество колдунов и некромантов, а истории об их злодеяниях и чудесах передавались из уст в уста. И не было среди колдунов никого могущественнее Намирры, наложившего хищную длань на города Ксилака, а позднее, в приступе гордыни, возомнившего себя ровней самому богу зла Тасайдону.
Намирра построил себе дом в Уммаосе, столице Ксилака, откуда пришел из опустевшего Тасууна, и мрачная слава о его черном волшебстве клубилась за ним, словно пустынная буря. Однако никто не знал, что Намирра вернулся в родной город, ибо все почитали его уроженцем Тасууна. Никто и представить не мог, что великий колдун, которого в те давние времена звали Нартосом, был нищим попрошайкой, сиротой, не знавшим родителей и просившим подаяние на улицах и базарах Уммаоса. Одинокий и всеми презираемый, влачил он горькие дни, а в сердце тлела ненависть к жестокому богатому городу, выжидая часа, чтобы вспыхнуть пожаром, способным пожрать все сущее.
С детства и ранней юности пылала в груди колдуна злоба, и людей он ненавидел. Однажды принц Зотулла, бывший в те времена немногим старше Нартоса, ехал верхом на норовистом жеребце и на площади перед императорским дворцом наткнулся на мальчишку, который попросил у него милостыню. Принц, презрев его мольбу, пришпорил коня и с надменным видом поскакал дальше, сбив Нартоса с ног. Много часов провалялся мальчишка на площади ни жив ни мертв, а люди равнодушно шли мимо. Придя в себя, Нартос потащился в свою убогую лачугу, но с тех пор прихрамывал, а отметина от копыта, словно клеймо, навечно отпечаталась у него на теле. Позже он покинул Уммаос, и люди быстро забыли о нем. Направляясь на юг, он заблудился в великой пустыне Тасууна и был близок к гибели, пока не набрел на маленький оазис, где обитал колдун Уфалок – отшельник, компании людей предпочитавший общество честных гиен и шакалов. И Уфалок, разглядев в голодном мальчишке великое зло и коварство, приютил его. Много лет прожил Нартос с Уфалоком, став его учеником и наследником знаний, силой вырванных у демонов. Странным вещам обучился Нартос у отшельника, питаясь фруктами и злаками, выросшими не из орошенной водой почвы, и запивая их вином, которое не было соком земного винограда. Подобно Уфалоку, Нартос овладел дьявольским колдовским искусством и установил связь с архидемоном Тасайдоном. Когда отшельник умер, Нартос назвался Намиррой, и вскоре это имя гремело среди кочевников пустыни и глубоко зарытых в песках мумий Тасууна. Однако колдун никогда не забывал свое жалкое детство в Уммаосе и зло, причиненное ему Зотуллой, и год за годом сплетал в голове черную паутину мести. Между тем слава Намирры росла, и люди страшились его далеко за пределами Тасууна. Приглушенным шепотом судачили о деяниях Намирры в городах Йороса и в Зуль-Бха-Саире, обители отвратительного божества Мордиггиана. Поэтому задолго до его возвращения жители Уммаоса почитали Намирру величайшим злом, пострашнее самума или чумы.
Спустя годы после ухода Нартоса из Уммаоса отец Зотуллы Питхаим был укушен гадюкой, заползшей к нему в кровать холодной осенней ночью в поисках тепла. Некоторые говорили, что змею велел подбросить Зотулла, но доказать никто не мог. После смерти Питхаима его единственный сын стал императором Ксилака и жестоко правил страной, восседая на троне в Уммаосе. Был Зотулла изнежен и деспотичен, привержен странным прихотям и жестокостям, но люди, которые и сами были обращены ко злу, поощряли его порочность. Зотулла процветал, и боги преисподней и небес не покарали его. Меж тем красные солнца и пепельные луны уходили на запад от Ксилака и падали в забытое море, которое, если верить рассказам мореходов, бурной рекой разливалось у пресловутого острова Наат и водопадом устремлялось в нижние сферы с далекого отвесного края Земли.
Со временем Зотулла совершенно погряз в пороке, и грехи его были подобны набухшим плодам, что зреют над бездонной пропастью. Но ветра времени дули слабо, и не падали те плоды в пропасть. А Зотулла смеялся в окружении шутов, евнухов и наложниц; истории о его распутствах разносились далеко за границы просвещенных земель, и дивились им чужеземцы, как дивились они колдовству Намирры.
Случилось так, что в год Гиены и месяц звезды Сириус Зотулла устроил великий пир для жителей Уммаоса. На столах в изобилии лежало мясо, приготовленное с экзотическими специями восточного острова Сотар; изысканные вина Йороса и Ксилака, сверкая подземными искрами, лились рекой из громадных кувшинов. Вина эти пробуждали безудержное веселье и неистовое безумие, а впоследствии навевали сон, глубокий, как воды Леты. Один за другим гуляки падали на улицах, в домах и садах, словно пораженные чумой; Зотулла заснул прямо в пиршественной зале среди золота и черного дерева, рядом со своими одалисками и придворными. И во всем Уммаосе не осталось человека – ни мужчины, ни женщины, – который бодрствовал бы в час, когда Сириус начал клониться к западу.
Так и вышло, что никто не увидел и не услышал прихода Намирры. Проснувшись ближе к вечеру с тяжелой головой, император Зотулла услышал сбивчивое бормотание и нестройный хор голосов евнухов и наложниц, которые проснулись раньше. На его вопросы императору ответили, что ночью случилось странное чудо, однако, все еще пребывая под властью вина и дремоты, Зотулла не мог взять в толк, о чем они говорят, пока любимая наложница Обекса не привела его к восточному портику дворца, откуда император мог наблюдать чудо воочию.
Дворец одиноко стоял в центре Уммаоса, а далеко на север, запад и юг простирались императорские сады, где изгибались величественные пальмы и извивались струи великолепных фонтанов. К востоку от дворца располагалась широкая площадь, где проходили народные гуляния, – она отделяла его от особняков знати. Сейчас на этом месте, еще вечером пустынном, под палящим солнцем возвышалось здание, колоссальное и величественное, с куполами, что были подобны чудовищных размеров каменным грибам, выросшим за одну ночь. Купола эти – вровень с куполами дворца Зотуллы – были из мертвенно-бледного мрамора, а в отделке величественного фасада с многоколонными портиками и широкими балконами чередовались черный, как ночь, оникс и порфир оттенка драконьей крови. Зотулла грязно выругался, хрипло проклиная богов и демонов Ксилака; и велико было его удивление, ибо он счел это чудо проявлением колдовских сил. Женщины сгрудились вокруг императора, пронзительно вереща от изумления и ужаса; к их визгу добавлялись возгласы просыпавшихся придворных, а толстые кастраты сотрясались в своих золотых парчовых одеяниях, словно черное желе на золотых тарелках. Тем временем Зотулла, не забывший, кто он такой, и стараясь не выдать волнения, промолвил:
– Кто посмел, как шакал в ночи, проникнуть в Уммаос и устроить свое грязное логово рядом с моим дворцом? Ступайте и узнайте имя негодяя, но прежде велите императорскому палачу наточить двуручный меч.
Опасаясь императорского гнева, придворные вышли из дворца и направились к воротам удивительного здания. Издалека им казалось, что ворота пусты, но стоило приблизиться, как на пороге возник громадный скелет выше самого высокого человека на земле; саженными шагами скелет выступил им навстречу. На нем была набедренная повязка алого шелка, скрепленная гагатовой пряжкой, и черный, усыпанный бриллиантами тюрбан, складки которого почти касались высокой верхней притолоки. Глаза скелета мерцали в глубоких впадинах глазниц, точно болотные огни, между зубами торчал черный язык, но кости были белыми и вспыхивали на солнце, когда скелет двигался.
Придворные онемели; слышалось только поскрипывание золотых перевязей и резкий шелест шелков, под которыми подданные Зотуллы сотрясались от ужаса. Костяные стопы скелета клацнули по мостовой из черного оникса, когда он остановился; гнилой язык задрожал между зубами, и тошнотворным елейным голосом скелет промолвил:
– Возвращайтесь к своему императору и скажите ему, что Намирра, провидец и волшебник, решил поселиться рядом с ним.
Увидев, как скелет говорит, словно живой человек, услышав страшное имя Намирры, звучавшее как роковой набат в захваченном городе, придворные, не вынеся этого ужаса, со всех ног бросились к Зотулле, спеша передать послание колдуна.
Когда император узнал, кто решил поселиться с ним рядом, гнев его угас, точно слабое, колеблющееся пламя, когда на него дунет ветер тьмы; а багровые от вина щеки покрылись странной бледностью; Зотулла ничего не ответил, и только губы его шевелились, будто в молитве или проклятии. Весть о приходе Намирры, подобно стае злобных ночных птиц, разлетелась по дворцу и городу, породив ужас, который так и не покидал столицу до самого конца. Ибо Намирра благодаря черному колдовству и ужасным тварям, ему служившим, обладал властью, бросить вызов которой не осмелился бы ни один правитель на свете; и люди страшились его, как страшатся призрачных владык преисподней и бесконечности пространства. Люди в Уммаосе говорили, что Намирру с его присными, как чумную заразу, принес ветер пустыни Тасууна и что дом свой рядом с дворцом Зотуллы колдун построил с помощью демонов всего за час. Говорили еще, что фундамент дома упирается в свод преисподней, а сквозь ямы в полу можно разглядеть пламя на дне и видно звезды самой черной ночи. А что до приспешников Намирры, то это мертвецы из дальних земель, демоны небес, земли и преисподней, а также нечестивые твари, которых колдун сам и сотворил, скрестив нескрещиваемые виды.