Перед статуей висели семь серебряных светильников в виде лошадиных черепов, из чьих глазниц вырывались языки синего, пурпурного и малинового пламени. В их мрачном неистовом свете по лицу демона, выглядывающему из-под шлема с гребнем, пробегали, никогда не застывая на месте, неясные злобные тени. Сидя в кресле с резными змеями, Намирра мрачно разглядывал идола, сурово нахмурив брови, ибо устами статуи дьявол отказал колдуну в просьбе. Намирра был возмущен до глубины души, ибо обезумел от гордости, считая себя первым среди колдунов, а меж князей тьмы – равным среди равных. После долгих раздумий колдун надменно повторил свою просьбу, словно обращаясь не к всемогущему сюзерену, которому клялся в верности до гроба, но как к ровне.
– До сих пор я во всем помогал тебе, – ответил идол зычным и звучным каменным голосом, что металлическим эхом отразился от семи светильников. – Бессмертные черви тьмы и огня выступали армией по твоему зову. Крылья нижних духов закрывали собой солнце, когда ты их призывал. Но я не стану помогать тебе отомстить, ибо император Зотулла не сделал Тасайдону ничего плохого и, пусть невольно, всегда верно служил мне, а порочные жители Ксилака – не последние среди моих земных почитателей. Было бы неплохо, Намирра, если бы ты помирился с Зотуллой и забыл о старой обиде, нанесенной нищему попрошайке Нартосу. Ибо пути судьбы извилисты, а ее законы порой сокрыты; рассуди сам: если бы копыта его коня не растоптали тебя тогда, жизнь Нартоса сложилась бы иначе, а имя и слава Намирры не гремели бы повсюду, но дремали бы в забвении, как несбывшаяся греза. Ты до сих пор нищенствовал бы в Уммаосе, довольствуясь жалкими подачками, и никогда не оставил бы город, чтобы стать учеником мудреца Уфалока, а я, Тасайдон, потерял бы самого гордого некроманта из тех, что когда-либо соглашались мне служить в уплату за мои услуги. Подумай хорошенько, Намирра, ибо, похоже, мы оба с тобой в неоплатном долгу перед Зотуллой, который когда-то тебя затоптал.
– Ты прав, я ему задолжал, – прорычал непреклонный Намирра. – И завтра уплачу долг, как и задумал… Ибо найдутся те, кто поможет мне, кто ответит на мой призыв тебе назло.
– Нехорошо меня оскорблять, – промолвила статуя после паузы. – Не говоря о том, что неразумно обращаться к тем, кого ты избрал. Впрочем, теперь твои намерения мне ясны. Ты гордый и мстительный упрямец. Делай как знаешь, но потом на меня не пеняй.
После этого в зале, где сидел перед статуей Намирра, воцарилась тишина; изменчивое пламя сумрачно горело в лошадиных черепах, а тени непрестанно скользили по лицам статуи и колдуна. Ближе к полуночи некромант встал и взобрался по бесчисленным винтовым лестницам к высокому куполу с единственным окошком, из которого открывался вид на созвездия. Окно располагалось в верхней части купола, но Намирра наколдовал так, что тому, кто поднимался по последнему лестничному пролету, казалось, будто он, напротив, спускается. Достигнув последней ступени, колдун опустил взгляд, и звезды поплыли под ним в головокружительной пропасти. Затем, встав на колени, Намирра коснулся потайной пружины в мраморе, и круглая панель беззвучно отошла в сторону. Улегшись ничком на изогнутой внутренней поверхности купола и обратив лицо к бездне – в то время как его длинная борода свисала вниз под прямым углом, – колдун прошептал древнейшее заклинание и затем держал речь перед сущностями, не принадлежавшими ни земным стихиям, ни аду; призывать их было страшнее, чем духов преисподней или демонов земли, воздуха, воды и пламени. И с этими сущностями, бросив вызов Тасайдону, заключил сделку Намирра, и воздух вокруг леденел от их голосов, и на черной как смоль бороде колдуна проступал иней от их дыхания, когда они склонялись к земле.
Неспешным и неохотным было пробуждение Зотуллы после ночной попойки, и не успел он открыть глаза, как дневной свет был отравлен мыслью о приглашении, которое он боялся принять или отвергнуть. Зотулла обратился к Обексе:
– Да кто он такой, этот ведьмин пес, что я должен являться к нему по первому зову, словно какой-то нищий, которого позвал с улицы надменный богач?
Обекса, красавица с золотистой кожей и раскосыми глазами, родом с Уккастрога, острова Мучителей, хитро прищурилась и промолвила:
– О Зотулла, тебе решать, пойти или отказаться. И какое бы решение ни принял правитель Уммаоса и всего Ксилака, разве это может поколебать его владычество? Поэтому ничто не мешает тебе пойти.
Обексе, хоть она и боялась Намирру, не терпелось взглянуть на дом, построенный дьяволом, – дом, о котором никто ничего не знал; к тому же ее одолевало женское любопытство: хотелось увидеть знаменитого колдуна, о чьем истинном облике в Уммаосе только гадали.
– В том, что ты говоришь, есть здравое зерно, – согласился Зотулла. – Однако император должен думать об общем благе; впрочем, это государственные дела, недоступные женскому разумению.
Позднее, после обильного завтрака и не менее обильного возлияния, император созвал придворных и испросил совета у них. Некоторые советовали ему отвергнуть приглашение, другие, напротив, считали, что приглашение следует принять, дабы не навлечь на дворец и на город что-нибудь пострашнее призрачных лошадиных копыт.
Затем Зотулла снова призвал служителей всех культов, но колдуны и прорицатели, которые ночью тайно оставили город, не откликнулись на призыв глашатаев, и это вызвало некоторое удивление. Однако жрецов пришло больше, чем раньше, и они так заполнили зал для аудиенций, что животы передних упирались в возвышение, на котором сидел император, а ягодицы задних расплющились о дальние стены и колонны. И Зотулла вопросил их, принять или отвергнуть приглашение. Как и прежде, жрецы утверждали, что иллюзии насылал не Намирра, что в приглашении не содержится никакой угрозы императору, а из смысла его слов следует, что колдун намерен передать Зотулле предсказание, и это предсказание, если, конечно, Намирра – истинный архимаг, подтвердит их, жрецов, священную премудрость и явит свою божественную природу; и тогда боги Ксилака будут восславлены.
Выслушав жрецов, император велел казначеям одарить их новыми подношениями, после чего, призвав на него и всех его домочадцев благословения разномастных богов, жрецы удалились. И день продолжался, и солнце перевалило через зенит, медленно закатываясь за Уммаос над вечереющими пустынными просторами, выходящими к морю. Император по-прежнему пребывал в нерешительности; позвав виночерпиев, он велел им налить ему самого крепкого целебного вина, но не обрел в вине ни убежденности, ни решительности.
Неподвижно сидя на троне в зале аудиенций, ближе к вечеру Зотулла услыхал у ворот дворца громкие выкрики. То были низкие вопли мужчин и пронзительные визги евнухов и женщин, как будто ужас передавался из уст в уста, вторгаясь в дворцовые залы и покои. Вскоре крики ужаса заполонили весь дворец, и Зотулла, очнувшись от пьяного забытья, уже решил послать слуг, чтобы узнать причину переполоха.
И тут в зал строем вступили мумии, облаченные в царский пурпур и золото, с золотыми коронами на усохших головах. За ними, подобно пажам, следовали гигантские скелеты в карминно-желтых набедренных повязках, а их черепа вместо тюрбанов ото лба до макушки были обмотаны полосатыми живыми змеями цвета шафрана и черного дерева. Мумии склонились перед Зотуллой и сухо прошелестели:
– Мы, что прежде были царями обширного царства Тасуун, теперь – почетный караул Зотуллы и приставлены к императору, дабы отвести его на пир, который дает Намирра.
Затем, клацая зубами и пришепетывая – словно воздух проходил через резные решетки из слоновой кости, – заговорили скелеты:
– Мы, что некогда были исполинскими воинами ныне забытой расы, посланы Намиррой, дабы оградить от опасностей и с надлежащими почестями сопроводить домочадцев императора Зотуллы, которые последуют за ним на пир.
Наблюдавшие за этими чудесами виночерпии и другие слуги сгрудились вокруг императорского помоста или попрятались за колоннами, пока Зотулла с заплывшими, налитыми кровью глазами, с опухшим мертвенно-бледным лицом, сидел на троне, не в силах вымолвить ни слова в ответ.
Выступив вперед, мумии прошелестели пыльными голосами:
– Все готово для пира, ждут только прибытия императора Зотуллы.
Покровы мумий зашевелились и разошлись у них на груди, и мелкие, бурые, как деготь, грызуны со злобными рубиновыми глазками выскочили из съеденных сердец, словно мыши из нор, и пронзительно заверещали на человеческом языке, повторяя слова мумий. Затем речи их подхватили скелеты и прошипели черные и шафранные змеи, что обвивались вокруг их черепов. Наконец их злобно проурчали пушистые твари подозрительного вида, каких Зотулле видеть не доводилось, сидевшие за ребрами скелетов, словно за белыми прутьями ивовых клеток.
Подобно спящему, что повинуется року, который направляет его во сне, император поднялся с трона и выступил вперед, а мумии окружили его, словно эскорт. Каждый скелет извлек из складок набедренной повязки старинную флейту из серебра с любопытной резьбой; и пока император шел по залам своего дворца, его сопровождала сладостная, злобная и пагубная мелодия. Роковые чары были в этой музыке, ибо придворные, женщины, стражники, евнухи и вся императорская челядь, включая поваров и поварят, повинуясь ей, как лунатики, выходили из комнат и альковов, где прятались, и, подгоняемые флейтистами, шли вслед за Зотуллой. Странно было видеть эту многочисленную толпу, в лучах закатного солнца шагавшую к дому Намирры в окружении мертвых царей, под жуткую вибрацию дыхания в серебряных флейтах скелетов. Зотуллу мало утешало, что плененная Обекса безвольно идет рядом с ним, а следом шагают другие его наложницы.
Подойдя к открытым воротам дома Намирры, император увидел, что их охраняют громадные твари с малиновыми сережками, как у птиц, – полудраконы-полулюди, которые склонились перед ним, метя сережками, словно окровавленными метлами, по плитам из черного оникса. Император об руку с Обексой прошествовал мимо нескладных тварей вместе с мумиями, скелетами и челядью и вступил в громадный зал со множеством колонн, где дневной свет, что робко последовал за процессией, потонул в злобном и надменном сиянии тысячи светильников.