Ну и ладно, каждый сам кузнец своего… гм… «счастья».
В итоге получилось так, что даже Люся стала меньше общаться с Алиной, опасаясь, что строптивость подруги может рикошетом отразиться и на ней.
Да, Алина продолжала бунтовать, отказавшись посещать курс молодой бойцицы постельного фронта («Никуся, ну зачем так вульгарно называть, ты нас обижаешь!»). Все остальное просто терпела, а вот урокам греческого языка уделяла максимум внимания и усердия.
И внимание с усердием не подвели, да и врожденная способность к языкам поспешила на помощь. В общем, спустя месяц после неудачного побега Алина уже могла вполне сносно говорить на греческом. И теперь, когда она снова окажется на свободе — именно когда, а не если — ей будет проще добраться до российского посольства.
Алина очень надеялась, что полученные благодаря вздорному характеру охранников травмы помогут ей избежать участия в намеченном аукционе, и ее оставят долечиваться до следующего. А пока будут муштровать очередную партию пленниц, Алина подготовится к очередному побегу намного основательнее, продумает все мелочи и учтет все нюансы.
И сбежит.
Но увы, и синяки, и переломы, и травмы повели себя самым бессовестным образом. Только шрамы на запястьях оказались настоящими друзьями и превращаться в тонкие незаметные полоски даже не собирались.
Да и откуда взяться тонким полоскам на месте рваных ран? Хороших таких, глубоко и надежно рваных, не оставляющих венам ни единого шанса справиться с вытекающей кровью самостоятельно. Тогда даже вмешательство Франкенштейна не гарантировало благоприятного исхода, наложенные им тугие повязки лишь замедляли кровотечение.
Алина умоляла оставить ее в покое, дать умереть, но этот упертый тип и слышать ничего не хотел! Умудрился вызвать вертолет, одновременно созвонившись с сосудистым хирургом, и к моменту доставки Алины в частную клинику ее уже ждала операционная бригада.
Вены сшили, восстановив вырванные участки. Работа была кропотливая, операция шла несколько часов. Запаса донорской крови не хватило — уж очень много ее вытекло из Алины. А группа крови у нее была не самая редкая, но и не самая распространенная — третья положительная.
Такая же оказалась у Франкенштейна, так что последний шанс Алины отправиться на тот свет он опять отобрал. Переживал, видимо, из-за возможной утраты товара, сволочь.
В клинике Алина провела двое суток — в реанимации. Как только появилась возможность перевода ее в обычную палату, Франкенштейн доставил ценный груз тем же вертолетом обратно. И выхаживали девушку уже здесь, в осточертевшей загородной тюрьме. Первое время руки были привязаны мягкими бинтами к бортам кровати, и это было унизительно! Ведь приходилось каждый раз звать охранника, когда хотелось в туалет. И терпеть его ухмылки, его сопение под дверью уборной.
Пришлось дать слово Франкенштейну, что больше попыток дегустации своих конечностей Алина предпринимать не будет. Слово было дано, мерзкий тип слово принял. Он вообще как-то странно начал себя вести, появлялся в доме чаще, чем до побега Алины, пытался с ней разговаривать на русском, расспрашивать о семье. Алина общаться отказывалась, отвечала односложно, вопросы о семье вообще игнорировала — о своей она рассказывать не собиралась, а о семье Вероники Скворцовой вообще ничего не знала.
Люся была уверена, что Франкенштейн влюбился в Алину. Эта романтическая дурочка по-прежнему считала, что живет внутри сериала. Вот и сейчас она вошла в комнату, увидела Алину у зеркала, просияла:
— Прихорашиваешься? Правильно! Там твой кавалер приехал, снова охрану о тебе расспрашивал — как ела, как пила, как себя чувствуешь. Т-а-акой заботливый мужчина! Повезло тебе.
— В чем же? — усмехнулась Алина, через зеркало глядя на Люсю.
— Ну как, ты же не хотела участвовать в аукционе, ну и не будешь, тебя Франкенштейн заберет себе. А что, неплохой вариант! Еще не старый, сильный, высокий, а если бы не шрам — вообще красавчик был бы. Ну а то, что руки нет, не так уж и важно, у него протез почти как рука. И дядька он неплохой, ни разу никого из нас не обидел, дуболомов наших наказывает, за нас заступается. Такой и жениться может, если полюбит.
— Люська, тебе бы сценарии к сопледрамам на сто серий писать, с такой-то фантазией. Франик просто намерен весь ассортимент на аукцион выставить, вот и грузит меня своим вниманием.
— Ой, не кокетничай! — Люся тоже подошла к зеркалу, наклонилась ближе к стеклу, внимательно рассматривая что-то на лице. — А то ты не замечала, как он на тебя смотрит!
— Обыкновенно, — пожала плечами Алина. — Оценивающе, как на всех нас. Прикидывает, сколько за нас выручить можно.
— Ничего подобного! И я, и девчонки — мы давно заметили, что он на тебя пялится постоянно, причем иногда украдкой. Всматривается так пристально, да еще хмурится иногда при этом, словно вспомнить пытается. А Машка видела как-то раз, что он твое личное дело на компе просматривал.
— И как же она поняла, что именно мое?
— Ну здрасьте! Там на весь экран твоя фотка, имя — Вероника Скворцова, крупным планом дата рождения. И он довольный такой сидел, расслабленный, даже насвистывал что-то веселенькое. Машка говорила, что было похоже, как будто он чего-то опасался, а потом успокоился.
— Еще одна сценаристка, — насмешливо фыркнула Алина, отходя от зеркала. — Хотя нет, писательница!
— Вот увидишь — тебя с аукциона снимут! Тогда и посмотрим, кто тут сценаристка и писательница!
Люся развернулась к Алине, намереваясь продолжить спор, но ей помешали. Вернее, помешал — тот, о ком только что говорили.
Франкенштейн вошел в комнату, кивнул девушкам, с улыбкой произнес (он всегда общался с ними на русском, словно ему нравилось):
— Хорошо выглядите, молодцы. Алина, покажи руки.
Алина молча вытянула вперед руки запястьями вверх, с надеждой глядя на все еще немного воспаленные выпуклые толстые шрамы. Ну они же гадкие, правда? С такими никто не купит!
Мужчина подошел ближе, мягко взял в ладони руки девушки, пальцем осторожно пощупал шрамы, посмотрел на Алину:
— Так больно?
— Да, очень!
— Не ври.
— А ты не спрашивай! Тебе-то какая разница, больно мне или нет?
— Не хами, тебе не идет.
Отпустил руки Алины, направился к двери. На пороге остановился, обернулся к девушкам:
— Послезавтра аукцион, будьте готовы. — Алине: — Ты тоже участвуешь.
— Но ведь… — девушка растеряно указала на шрамы.
Мужчина усмехнулся:
— Для тебя мы широкие браслеты на запястья найдем.
Дверь за ним захлопнулась. Алина исподлобья посмотрела на Люсю, та отвела взгляд.
Дора медленно пролистывала фотографии девушек, надеясь понять, почувствовать — вот она. Та, что станет безупречным орудием мести, превратит жизнь мерзавца Димитриса в ад, высушит его душу. Не понимая при этом, что делает. Вернее, что делают с ее помощью.
Из-за двери послышался голос отца:
— Дора, ты у себя?
— Да, папа, заходи.
Николас удобно устроился рядом с дочерью на диване, посмотрел на экран лежащего на коленях Доры ноутбука, поинтересовался:
— Ну как дела, хоть кого-то отобрала?
— Штук шесть вроде бы, в отдельной папке.
— Покажи, — хмыкнул отец, — штуки.
Дора открыла на экране отложенную папку, передала ноутбук отцу, и пока тот просматривал фото, со вздохом отметила:
— Да не то это все, не то и не те!
— Ну почему же, вот эта, мне кажется, вполне подойдет, — Николас одобрительно рассматривал фото очень красивой блондинки с небесно-голубыми огромными глазами. — Красотка, умелая, неглупая, воспитанная, послушная — так здесь написано.
— Но у нее на лбу написано — эскорт! Димитрис может ею заинтересоваться исключительно с потребительской целью, ни о чем серьезном там и речи быть не может! Я его немного изучила, в глубине души он романтик — пожалел ведь влюбленную в него страшилку. Димми если и влюбится когда-нибудь, то только в чистую, честную, искреннюю и порядочную девушку, при этом желательно еще и умницу.
— Ну а где я тебе такую найду, в моем бизнесе искренних, умных, добрых и честных нет, не выживают такие. А со стороны не привлечешь, девушка должна полностью от нас зависеть.
— Пап, а ты мне говорил, что у тебя аукционы девственниц проходят. Неужели среди них подходящей не найдется?
Николас с веселым изумлением посмотрел на дочь:
— Точно! А я и забыл! Молодец!
Глава 19
Это не могло быть правдой.
Это всего лишь сон, ужасный сон, такие еще кошмарами называют. Находиться в нем невыносимо жутко, но зато и просыпаться так радостно, так сладко! Открывать глаза, осознавать, что это был всего лишь сон, улыбаться облегченно!
И сейчас — надо только проснуться…
Светлана закрыла глаза, слегка поморщилась — под веки словно песка насыпали, было больно. А боль обычно прогоняет сон, возвращая в реальность. И сейчас она вернется, правильная, так необходимая сейчас измученной душе женщины реальность, в которой у нее две дочери.
— Светочка, хорошая моя, ты держись, — кто-то мягко поддержал женщину под локоть. — Помни, я всегда рядом.
Не надейся. Есть только эта, новая, страшная реальность, где больше нет Алинки. И под веками не песок, а соль. Соль от слез.
Открывай глаза, прими свою судьбу, смирись с ней.
С огромным, пафосным залом для прощания с покойным — Игорь расстарался, нанял элитное похоронное агентство, и теперь траурная церемония проходила по высшему разряду. Большой зал, ровные ряды стульев для пришедших проститься, много цветов и — гроб. Роскошный, очевидно дорогущий, закрытый…
Игорь и Снежана не хотели, чтобы Светлана увидела тело младшей дочери. Убеждали, что не надо, не стоит, но она настояла. Светлана должна была проститься со своей девочкой, попросить у нее прощения. Ведь это она, только она виновата в случившемся! Если бы не тот бессмысленный скандал, если бы Светлана догнала дочь, если бы, если бы, если бы…