Но утро снова и снова заглядывало в окна его дома, и он просыпался, и млел от счастья, ощущая на своей щеке теплое дыхание его девочки.
Его, только его, родителям не стоило даже пытаться заразить его своим скепсисом. Да, он в курсе, что такое гименопластика, и даже была в его жизни такая «девственница», пытавшая таким вот способом превратить интрижку в что-то более серьезное. Но язык тела, интимную опытность операцией не удалить, как ни старайся.
И в том, что он стал у Ники первым, Димитрис ни секунды не сомневался. Да, все случилось очень быстро, в ту же новогоднюю ночь, но они оба меньше всего думали о том, что правильно, а что — нет. Они просто поняли тогда, в ресторане, посмотрев в глаза другу друга, поняли оба, сразу — это ты. Я ждал(а), я искал(а) тебя. Пусть не сразу узнал(а), не сразу понял(а), но это — ты.
И вот уже десять дней они вместе. Первое время практически не выходили из дома, потом все же пришлось вернуться в офис — Бернье один не справлялся.
Оказалось, что и работать теперь стало намного интереснее — когда вместе. Ника продолжала удивлять Димитриса своими способностями, она очень быстро училась, вникала во все нюансы, порой подсказывала смелые и толковые решения.
В общем, стала незаменимой. Во всех смыслах.
И Димитрис понял — именно с этой девушкой он хочет связать свою жизнь, сплести нити их судеб в единое целое, стать отцом ее детей. Чтобы дочери были похожи на маму, а сыновья… пусть тоже на маму, он не против.
Что? За десять дней невозможно узнать человека?
Ну, допустим, человека порой и за десять лет, и за двадцать, и за всю жизнь невозможно узнать, а вот понять для себя, хочешь ли ты быть рядом с этим человеком десять лет, двадцать или всю жизнь, вполне можно и за десять дней.
Прежде чем сделать Нике предложение, он решил сообщить о своем решении родителям, надеясь, что они обрадуются.
А получилось… То, что получилось.
Ничего, со временем они все поймут, они ведь умные. И добрые. И любят его. Они увидят, как их сын счастлив рядом с Никой, как он любит и как любим.
Да, любим, Димитрис чувствовал это, видел в глазах Ники. Любовь, нежность, страсть, радость, счастье — всю палитру чувств и эмоций. Правда, там, в ее глазах, в самой глубине, порой мелькало еще что-то, то ли грусть, то ли страх. А иногда казалось, что… стыд?
Да ну, глупости какие-то, хватит видеть то, чего нет. Ты просто не можешь поверить в свое счастье, в то, что все может быть так хорошо, вот и ищешь подсознательно (или все же сознательно?) подвох.
Так, сейчас надо заехать в ювелирный салон, забрать заказанное помолвочное кольцо и сегодня же вечером сделать Нике предложение.
— Как же я рада за тебя, сестренка! — в глазах Доры, прячущихся за стеклами очков, действительно сверкала радость.
Или это стекла бликовали на солнце, маскируя настоящие эмоции сидящей напротив девушки? И на самом деле в глазах названой сестры нет сияющего радостного тепла, там леденящий холод ненависти?
Алина встряхнула головой, отгоняя дурацкие в своей нелепости мысли. Откуда они вообще взялись? Как можно такое придумать?!
Ее Дора, ее милая смешная сестренка, искренняя и добрая, благодаря которой Алина нашла свою любовь, способна ненавидеть? И кого — ту, с кем так долго возилась, кому помогла начать новую жизнь, кого опекала и поддерживала!
Дура ты, Алина.
Вон, смотри, Дора даже расплакалась от счастья, отвернулась смущенно, сняла очки, промокает глаза, какое-то время так и сидит, отвернувшись. Делает вид, что любуется ухоженным парком, раскинувшимся внизу, под террасой ресторана, в котором они с Дорой встретились, чтобы вместе пообедать.
Снова пришлось ехать довольно далеко, чтобы не встретить никого из знакомых — Дора продолжала играть в шпионские игры, скрывая от всех их знакомство с Алиной… вернее, с Никой Панайотис, ассистенткой Димитриса Кралидиса.
Ну что же, если ей так хочется — пожалуйста, Алина не против. Зато отличный ресторанчик с великолепной кухней узнала, надо будет с Димкой сюда приехать.
Нет, ну какая же все-таки она славная, эта Дора! Как искренне радуется за названую сестричку! Алине даже стыдно немного, она ведь практически не вспоминала все эти дни о той, чьими усилиями они с Димкой теперь вместе. И сегодняшнюю встречу назначила, почти выпросила, Дора — потому что соскучилась.
А она, Алина — нет. Не успела. И теперь ей стыдно. Немножко — потому что негативные эмоции сейчас долго не удерживаются, плавятся в искрящемся счастье.
И ерунда про Дору и ее якобы ненависть тоже давно расплавилась, исчезла, забылась.
Официантка принесла заказ, Алине — запеченную форель, Доре — филе индейки под клюквенным соусом.
Алина с удовольствием вдохнула пряный аромат блюда — она всегда любила рыбу. И форель пахла чудесно, травами и специями. Но к горлу внезапно подкатил ком тошноты, Алина едва удержала его внутри. Зажала рот салфеткой и, опрокинув стул, выбежала из зала ресторана.
Дора криво усмехнулась, глядя ей вслед:
— Ну надо же! А ты шустрый, Димми. Что ж, так даже интересней.
Глава 40
Темно.
Жарко… Откройте окно — нечем дышать!
Почему так темно? Включите свет!
Голоса, я слышу, голоса, здесь точно кто-то есть! Но я не могу понять, о чем говорят, это не русский язык! Мне страшно…
Холодно, как же холодно… Но все равно не могу дышать, не закрывайте окно, дайте воздуха!
Я умерла? И все эти мучения — наказание за самоуправство? За то, что убила себя? А как же Алина? Где она? Я же к ней хотела!
Алина, доченька, где ты?!
— Алина… — еле слышно прошептали сухие губы женщины, лежавшей на специальной медицинской кровати, больше похожей на миниатюрный космический корабль.
Близкие и друзья вряд ли узнали бы в ней еще полгода назад красивую и ухоженную Светлану Некрасову. Сейчас на кровати лежала бледная до синевы, исхудавшая тень той самой Светланы, жизнь в которой поддерживалась только благодаря мерно попискивающей аппаратуре и капельнице.
Аппаратура, похоже, отреагировала на изменение состояния пациентки, дисциплинированно подала куда-то сигнал, потому что буквально через пару минут в палату реанимации торопливо вошел невысокий мужчина лет пятидесяти в униформе врача. Следом спешила медсестра, тараторя на иврите:
— Может, сбой аппаратуры? Но я побоялась сама проверять, ведь вы строго-настрого…
Врач нетерпеливо махнул рукой:
— Эстер, помолчи!
Проверил показания приборов, наклонился к пациентке, негромко позвал на русском языке:
— Светлана, вы меня слышите?
Никакой реакции. Медсестра разочаровано вздохнула:
— Все-таки сбой. Чуда не случилось. Так жаль!
И в этот момент веки пациентки дрогнули и медленно открылись. Взгляд пару мгновений не фокусировался, а потом Светлана посмотрела на склонившегося к ней мужчину и еле слышно прошелестела:
— Вы кто?
— Михаил Исаакович Соркин, ваш врач, — приветливо улыбнулся тот, перейдя на русский язык. — С возвращением, голубушка!
— Куда?
Говорить пока было очень трудно, слова цеплялись за связки, превращая голос в шелест. Да и соображать тоже толком не получалось, если честно.
— В жизнь, — в глазах доктора мелькнула укоризна. — Хотя вы сделали все возможное, чтобы с ней распрощаться. — Повернулся к медсестре, снова перешел на иврит. — Эстер, протокол лечения меняется, я откорректирую. А пока смени капельницу с физраствором.
— Я… Я не понимаю, что вы говорите, — Светлана обвела взглядом палату. — Где я?
— В Израиле. В моей клинике. Ваше состояние, наконец, удалось стабилизировать и теперь мы начинаем подготовку к операции по удалению опухоли.
В Израиле? Операция?! Этого не может быть! Они что, издеваются? Но зачем? Кому это надо? За что?
Светлана попыталась приподняться:
— Ничего не понимаю… Как я здесь оказалась? У меня же не было денег, я не смогла… Никто не помог… Я…
Воздух внезапно кончился, потемнело в глазах, аппаратура немедленно отреагировала тревожным ором.
Доктор кивнул медсестре, та торопливо ввела в катетер на руке пациентки лекарство, дыхание женщины постепенно нормализовалось, аппаратура прекратила орать, и через пару минут Светлана заснула.
Соркин занялся внесением корректив в медкарту, Эстер с восхищением наблюдала за ним, потом не выдержала:
— Вы все-таки гений! Эту русскую привезли сюда практически безнадежной — обморожение ног, воспаление легких, я вообще не понимаю, как тому человеку удалось ее быстро доставить из России сюда, к нам! Да еще в таком ужасном состоянии, она же нетранспортабельна была!
— Частный самолет с реанимационным оборудованием и бригадой врачей.
— Это ведь сумасшедшие деньги!
— Очевидно, наша пациентка очень дорога господину Агеластосу. Кстати, надо ему позвонить, обрадовать. — Доктор закончил вносить коррективы, проверил написанное, удовлетворенно кивнул и протянул планшет медсестре: — Ваша очередь, Эстер. Просмотрите назначения, подготовьте препараты.
Это было…
Алекс до сих пор не мог подобрать правильного определения своего состояния в тот день. Да он вообще, если честно, плохо помнил себя с момента, как осознал, почувствовал — сегодня он может потерять Лану навсегда. И не так, как в прошлый раз. Безвозвратно. И обратный отсчет уже пошел.
Он сразу поехал к ней домой, опасаясь того, что увидит. И все же надеясь, что успел.
Вскрыть квартиру отмычкой большого труда не составило, замки могли стать помехой только забывшим ключи хозяевам. А вот войти сразу Алекс не смог, задержался у порога на пару мгновений.
Приглушенная возня за соседней дверью — то ли кто-то собирался уходить, то ли просто подсматривал в дверной глазок — напомнила, что он не трепетная нимфа и повидал в своей жизни всякого. Так что хватит топтаться у порога чужой квартиры, вцепившись в хвост пытающейся сбежать надежде. Если Лана еще жива, твое промедление может оказаться фатальным. Ну а если…