– Привет, Лафкадио, – говорил я ему.
– Привет, дядюшка Шелби, – говорил он. – Садись-ка за мой столик и тяпнем по стаканчику простоквашки.
И я подсаживался, и он говорил о старых временах, когда Лафкадио еще не знал, что такое парикмахерская.
Время шло. Популярность Лафкадио все росла и росла, его фотографии были во всех газетах.
Он все больше и больше походил на человека.
Он полюбил играть в гольф.
Он начал играть в теннис.
Он научился плавать кролем и нырять.
Он стал рисовать картины (хотя, сказать по правде, никогда не умел провести даже прямую львинию, ха-ха… я, конечно, хотел сказать – линию).
Он занимался со штангой, чтобы держать себя в форме.
Он катался на коньках.
И даже на велосипеде.
Свои выходные он пролеживал на пляже в Каннах.
Он научился петь и бренчать на гитаре.
Он стал играть в кегли.
И он очень редко говорил «ГРАУГРРР», разве что по очень серьезным поводам.
Все приглашали его к себе в гости, на вечеринки, приемы и гулянки.
Он стал светским львом.
Потом он написал автобиографию. И ее тут же смели с прилавков.
Так он стал литературным львом.
Одежду ему шили на заказ – и никак иначе!
Так он стал модным львом.
Думается мне, он был так счастлив, богат и знаменит, как только можно пожелать.
10.
Однажды, когда ваш старенький дядюшка Шелби только что хорошо поужинал и забирался в свое уютное кресло с кружкой горячего какао и со стопкой журналов «Вокруг света», зазвонил телефон.
– Привет, дядюшка Шелби, это говорит Лафкадио. Не мог бы ты прийти ко мне прямо сейчас? Мне нужно посоветоваться, а мудрее тебя я никого не знаю.
– Конечно, приду, – сказал я. – Друзей в беде не бросают.
Я поскорее оделся и вышел в ночь. Мороз был под сорок градусов, и ни одного такси в округе – пришлось отправиться пешком. Двенадцать миль по снегу я шел целых пятнадцать минут, потому что снег был очень глубокий и к тому же я забыл дома калоши. Когда я подошел к замку Лафкадио, камердинер проводил меня через Серебряный зал и Изумрудную столовую – прямо в Золотой кабинет, где меня ждал хозяин всей этой роскоши Лафкадио Великолепный. Знаете, что он делал?
Он плакал.
– Почему ты плачешь, друг мой? – воскликнул я. – Ты богат, знаменит, у тебя семь великолепных машин, тебя все любят, ты величайший стрелок в мире. Почему же ты плачешь – ведь у тебя есть всё!
– Всё – это не всё, – заметил Лафкадио, роняя горючие слезы на золотой ковер. – Я устал от моих нарядов и денег. Я устал есть курицу «по-корнуэльски», запеченную с рисом. Я устал ходить на приемы, танцевать ча-ча-ча и пить простоквашу. Я устал курить пятидолларовые сигары, играть в теннис, раздавать автографы, я устал от всего! Я хочу чего-то новенького!
– Новенького? – переспросил я.
– Да, новенького! – подтвердил он. – Но я не знаю, где его взять!
И он снова зарыдал.
Вы знаете, я не выношу, когда рядом кто-то плачет.
– А ты пробовал покататься на лифте? – спросил я.
– Сегодня утром я прокатился на лифте тысяча четыреста двадцать три раза. Надоело! – И он вновь залился слезами.
– Может, съесть еще мармеладку?
– Я уже съел двадцать три миллиона двести сорок одну тысячу пятьсот шестьдесят две мур-рмеладки! – хныкнул лев. – Я устал от них! Я хочу новенького!
Он уронил голову и зарыдал уже совершенно неудержимо.
В этот самый момент дверь распахнулась, и в комнату, помахивая тростью, влетел Финчфингер, директор цирка.
– Хей-хо, Лафкадио! – закричал он. – Кончай плакать, лучше порадуйся, потому что… потому что я придумал для тебя кое-что новенькое!
– Чего это? – шмыгнул носом Лафкадио Великолепный, глядя на него полными слез глазами.
– О-хо-та! – по слогам проговорил директор. – Мы едем в Африку на охотничье сафари, пакуй ружья и чемоданы!
– Ура! – подпрыгнул Лафкадио. – Я еще никогда не был на охотничьем сафари! Давай, дядюшка Шелби, поехали с нами! Вот здорово-то!
– Я бы с радостью, – ответил я. – Но кто же будет поливать мой филодендрон? Пожалуй, я все-таки останусь. Но ты обязательно напиши мне оттуда о своих приключениях.
Лафкадио собрался, упаковал свои костюмы и ружья и вместе с Финчфингером и другими охотниками отправился в Африку.
11.
В Африке они первым делом надели красные охотничьи кепки, зарядили ружья и отправились прямо в джунгли. Но только они начали охотиться на местных львов, как вдруг один старый-престарый лев, приглядевшись к Лафкадио, спросил:
– Погоди-ка, а мы разве не знакомы?
– Сомневаюсь, – ответил Лафкадио.
– Послушай, а почему ты стреляешь в нас? – спросил старый-престарый лев.
– Потому что вы – львы, а я – охотник, – объяснил Лафкадио. – Вот почему.
– Ты – не охотник, – сказал старый-престарый лев, оглядывая Лафкадио очень пристально. – Ты – лев. Я же вижу хвост, торчащий у тебя из-под куртки. Ты точно лев.
– О, боже! – воскликнул Лафкадио. – О, боже, да. Я совершенно забыл об этом.
– Эй, чего ты там мешкаешь, Лафкадио? – окликнул его один из охотников. – Хватит болтать с этими львами, пора в них стрелять!
– Не слушай его, – сказал старый-престарый лев. – Ты такой же лев, как и мы. Оставайся с нами, а когда мы покончим с этими охотниками, вернемся вместе в джунгли, вздремнем на солнышке, побултыхаемся в речке, повозимся в высокой траве и слопаем на ужин по паре толстеньких тепленьких кроликов.
– Тепленьких кроликов! – ужаснулся Лафкадио. – Ф-фу!
– Не слушай его, – сказал человек. – Ты такой же человек, как и мы. Останься с нами, а когда мы покончим с этими львами, поплывем обратно в Америку, сходим на отличную вечеринку, сыграем в бадминтон, пропустим по стаканчику простоквашки…
– Простоквашки! – затрясся Лафкадио. – Бр-р-р!
– Ладно, – сказал охотник. – Если ты человек, давай постреляем этих львов, а если ты лев – мы пристрелим тебя самого.
– Итак, – сказал старый-престарый лев. – Если ты лев, давай слопаем этих охотников, а если ты человек, мы слопаем тебя самого. Решай, Грммфф.
– Решай, Лафкадио, – сказал человек.
– Решай, – сказали они хором.
А несчастный Лафкадио Великолепный никак не мог принять решение; он уже не был настоящим львом, но не был и человеком.
Бедный, бедный Лафкадио! Что делать, когда так не хочется быть охотником и уже не получается быть львом?
– Послушайте, – сказал он. – Я не хочу стрелять в вас, львы, и не хочу лопать вас, охотники. Я не хочу оставаться в джунглях и есть тепленьких кроликов и не хочу возвращаться в город и пить простоквашу. Я не хочу играть в догонялки со своим собственным хвостом и не хочу играть в бридж. Мне кажется, я никакой не охотник и никакой не лев. Мне кажется, я вообще никто и ниоткуда.
С этими словами он тряхнул головой, положил ружье на землю, несколько раз вздохнул и ушел через холмы подальше от охотников и подальше ото львов.
Он шел и шел и слышал издалека выстрелы охотников, стрелявших во львов, и урчание львов, лопавших охотников.
Он не знал, куда идет, и все-таки шел, ведь нужно же куда-то идти, правда?
Он не знал, что произойдет дальше, но знал, что обязательно что-то произойдет, потому что всегда что-нибудь происходит, разве не так?
Солнце клонилось к закату, цепляясь за край холма, жара в джунглях начинала спадать, заморосил теплый дождик, а Лафкадио Великолепный все шел и шел один по долине.
Это было последнее, что я о нем слышал. Я точно знаю, что когда-нибудь Лафкадио даст о себе весточку или даже пришлет мне что-нибудь на день рожденья (между прочим, 25 сентября, если вам интересно).
Но пока я не получил ни слова.
Никаких новостей – ни от него, ни о нем.
Конечно, когда мне станет что-нибудь известно, я сразу же вам расскажу. Но кто знает – вдруг вы встретите его еще раньше?
Например, по дороге в школу, или в кино, или в парке, или – почему бы нет? – в лифте, или в парикмахерской, или просто где-нибудь на улице.
А может быть, даже в кондитерской, когда он будет покупать пять или шесть коробок мармеладу.
Ведь он так любит мур-рмелад!