А еще он у нашей болящей Валентины духовный отец был – это он да его чада, монахини, научили нашу Валентину молитве. Думаешь, почему она стала такой, как сейчас? Из беспечной девчонки в старицу превратилась?
– Не знаю…
– Молитва и покаяние, Дашенька. И духовное руководство старца Павла…
И – удивительное дело: постояли мы у могилки отца Павла – и вокруг словно посветлело. Ушел холодок потусторонний… Стало мне совсем не страшно! Нужно запомнить – как хорошо отец Иоанн сказал: «И ровно на душе становится»… Мир, значит, в душе…
Потом мы пошли к могилке блаженной Екатерины. Она жила еще в прошлом веке, в совсем другой жизни. В городе в те времена не было водопровода, не было и пожарных насосов, и если случался пожар, было очень трудно его потушить. Как-то раз загорелся дом известного в Лальске купца Шестакова. Блаженная Екатерина прибежала на пожар, подняла руки горе – и огонь сразу погас. Одной молитвой потушила сильный пожар, от которого мог сгореть весь город!
Благодарный купец Шестаков поселил блаженную у себя в доме, выделил ей отдельную комнату. Постелили ей пуховые перины на печи, мягкие да пышные, а она перины побросала на пол, натаскала себе на печку разных железяк, да на них и спала. Еще Шестаков распорядился, чтобы Екатерину кормили как его самого, но блаженная, кроме сухарей и чаю, ничего не ела.
К ней приезжало множество народу – прозорливая была.
Сохранилась такая история: приехали родители одной девицы к блаженной. Спрашивают Екатерину: выдавать ли дочку замуж насильно? Уж который по счету жених сватается – а она всем отказывает! Блаженная вскочила, закричала: «Выдавать, выдавать!» Потом схватилась за голову: «Ой, как голова болит! Ой, как голова болит!» Больше ничего приезжим не сказала.
Вернулись родители домой – а девица умерла. Как рассказали домашние, перед смертью она схватилась за голову и вскрикнула: «Ой, как голова болит!»
Отец Иоанн объяснил мне так:
– Сначала духовное, потом все остальное. Вначале было Слово… Блаженные из щепочек дом строили и молились – а рядом по их молитве дом рос как на дрожжах. Они молились – и чашкой чая пожар тушили…
Мне было очень странно слушать такие речи, все-таки я материалист. Точнее, была им когда-то…
Потом мы подошли к могилке Ивана Степановича Пономарева – первого краеведа и главы города, издавшего в 1897 году книгу об истории Лальска.
Да, это наш человек! Краевед! Он еще, по словам отца дьякона, открыл несколько училищ в Лальске, две библиотеки, телеграф и почту!
Постояли у памятника этому замечательному человеку, а потом отец Иоанн тихонько напел мне песню молодых лальских купцов, очень старинную, записанную как раз Иваном Степановичем Пономаревым:
Прощай, Лальский наш посад,
В тебе вен нам не бывать,
В тебе век нам не бывать, хлеба-соли
не едать,
Хлеба-соли не едать, разлапушек
не видать.
Прости, рынок и базар и со белым кабаком,
И со белым кабаком, и с Петрухой горбуном.
Прощай, улица Больша, мостовая хороша,
Прощай, Спасский конец, там гулял
молодец…
Прощайте, монастырские дворцы,
там молились молодцы,
Поминайте всегда нас, не забудем и мы вас.
А когда мы вас забудем, так живы в свете
не будем.
Пел ее отец дьякон протяжно и грустно. Так перед глазами и встали все эти молодые купцы, уходящие с караваном в чужие земли, – вернутся аль нет? И все те, кто лежит здесь, тоже слушали эту прощальную песню…
А у меня в голове крутилось еще:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою…
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад…
Потом отец Иоанн показал мне могилку известного не только в Лальске, но и во всей дореволюционной России протоиерея Алексея Попова. Он был членом Государственной Думы, писателем, автором книги «Быт священства». На свои средства построил под Устюгом теплый зимний храм с колокольней. Пока зимний храм строился, служил в летнем. Стояли морозы, но ревностный батюшка не пропустил ни одной службы. Прихожане стояли в шубах, а священник же шубу не наденет… Сильно застудился, заболел, пошла горлом кровь.
Врачи приговорили к смерти, а он продолжал служить и молиться – и полностью выздоровел.
Вот такое кладбище – город в городе…
Кроме кладбища рядом с Лальском, оказывается, множество братских могил… Здесь был отдел Пинюглага. Заключенные – верующие, бывшие дворяне, крепкие крестьяне, прозванные кулаками, священники и даже архиереи – строили здесь в тридцатые годы железную дорогу на Сыктывкар – извилистую, как попало. А потом уже готовую дорогу стали выпрямлять. Трудов человеческих не жалели, да и заключенных за людей не считали. Строили ту дорогу, строили, сорок пять километров построили – да и бросили. Так и пропали труды даром. Вот такая дорога… А по бокам-то все косточки русские…
Этот рассказ про Пинюглаг и дорогу на костях человеческих мне, как комсомолке, было совсем уж дико слышать. Но я отцу дьякону верю. Общаясь с ним и с тетей Валечкой, я за месяц узнала больше, чем за несколько лет… Словно повязка была на глазах – и сняли. А глазам смотреть больно – не привыкли они к такому яркому свету…
24 августа. Отец Иоанн принес нам с тетей Валечкой книгу того самого протоиерея Алексея Попова, чью могилу вчера видели мы на лальском кладбище. Называется книга «Воспоминания причетнического сына», год издания 1913. Как у отца Иоанна только и сохранилась такая литература?! Спросила – говорит: отец любитель был, собрал роскошную библиотеку. Только отец Иоанн эту библиотеку много лет в амбаре прячет…
Книга потрясающая! Читала тете Валечке вслух: она, как и я, любит слушать про старую жизнь… Перепишу себе несколько отрывков, потом почитаю своим ученикам о народном быте:
«До сих пор я хорошо помню тот невыносимо жаркий летний день, во время сенокоса, когда и без работы человек задыхался от зноя, распрелая трава острию косы не уступала, матушка изнемогала, я обессилел, а батюшка косил и очень гневался, что ни мать, ни сын косить не могут (мне было тогда лет девять, а матушке – двадцать девять). Как ни боялся я родительского гнева, обнаружения которого могли быть печальными для меня и для матери, но, несмотря на это, я положил косу, ушел в траве за куст и горько заплакал, заплакал сознательно не столько о своем бессилии физическом, сколько о той несчастной доле духовенства, а особенно доле причетнической, в какой тогдашнее духовенство находилось…
Когда я был так юн, что не годился ни на какую работу, тогда мне, как старшему между детьми семьи, поручалось нянчиться с ними, заведовать домом во время отлучки родителей на работу в поле или на сенокос, и в то же время приготовлять уроки по чтению. Пища, состоящая из хлеба и соли, оставлялась мне на столе, под покровом скатерти. И сидишь, бывало, целый летний красный день в грязной и душной избе со своими питомцами, одного из них качая в люльке и кормя молоком из рожка, а за другим, еще нетвердо ходящим по полу, следя глазами, чтобы он гулял благополучно.
Однажды случилось, что родители мои, уйдя на целый день на сенокос, по обычаю оставили мне с детишками хлеба и соли, но хлеба не нарезали и ножа не оставили. Пришла пора – захотелось есть. Я к столу. Соль и каравай хлеба тут. Хлеба, однако, не нарезано, и ножа на столе нет. Как быть? Отломить из каравая хлеба я не мог, а грызть каравай – не берут зубы. Наконец, увидел я рукоятку ножа на полице. Но это высоко. Отошел, посмотрел еще раз на желательный предмет издали и сообразил, что если я встану на лавку и подпрыгну, то, пожалуй, могу схватить с полицы нож. Подпрыгнувши с лавки вверх, я почувствовал, что только затронул пальцами нож, а схватить его не мог. Где же он?
Между тем начинаю чувствовать что-то теплое у себя на голове. Поднимаю руки и нахожу там воткнувшимся в самое темя головы моей нож… выдернув из головы нож, я облился кровью. Руки, лицо и рубашка у меня стали уже в крови, а это непорядок, думалось мне. Надо, стало быть, остановить течение крови, но чем и как? Я пошел в сени к кадке с водою, взял ковшик, зачерпнул воды и давай поливать голову водою. Кровь вскоре или не вскоре, также не помню, остановилась.
Вымыл я нож, наколупал им из каравая хлеба, поел с детишками и успокоился. А когда пришли родители, я рассказал им подробно о своем приключении. Они осмотрели голову, перекрестились и сказали, что меня спас Бог. Да, именно Бог, и потом многажды в последующей моей жизни спасавший от бед различных и смерти напрасной. Замечательно, что голова моя нимало не болела, а глубока ли была на голове моей от ножа рана, я не знаю, мои родители ничего мне о том не сказали…
Покойного нашего поэта – народника тронула и вдохновила судьба «Русской женщины», порезавшей на работе косулею «ноженьку голую»… Что написал бы он, если бы увидел то, что я видел, даже пережил непосредственно. Как вам нравятся эти темы для поэта или художника: «Девятилетний ребенок (сын причетника), горько плачущий на сенокосе от изнеможения» или «Матушка-попадья сгребает навоз с телеги в поле под тучею овода, который, жаля, кусая, жужжа, уже истерзал давно ее лицо, руки и ноги до крови… «Но Некрасов не видал этих заурядных картин нашего прошлого…»
Интересно читать, как питались крестьяне и духовенство, – у меня от одного чтения аппетит разгулялся!
«Кто из сельского духовенства так жил и работал, тот был сыт и одет не хуже по крайней мере среднего достатка крестьянина. У него и пища была сносной; в скоромные дни бывали и щи скоромные с забелой или свининой и молоко всякое, а в постное время редька с квасом, овсянка или горох, картофель… Что касается кушаний холодных и жарких, то это уже роскошные блюда, подавались только по великим праздникам, и состояли они: холодные – из студени или телятины, из сайды или волнух (грузди росли не каждогодно, огурцы же не вырастали, не росла и капуста), а жаркое – из баранины или мороженой селедки. Делалась иногда и яичница, жарилась и картофель, даже варилась в великие праздники и каша пшенная…»