Я Валентине говорю как-то: “Валя, вот к тебе народ ходит. Ты все говоришь, что ничего не знаешь, а сама все что-то ответишь им”. “Что на ум придет”, – говорит. А ведь что скажет – то и будет. Это уж точно.
Глафира Николаевна Шарина, Лальск: Я жила в Лузе, а в церковь когда в Лальск ездила, так всегда шла к Валентине и ее матери как домой. Они мне как родные были. Придешь к Валентине, а она расскажет, что ты думаешь, все мысли прочтет. Издалека к ней ездили. Даже из Нижнего Тагила… С племянниками она выводилась. Все рядом с ней играли. Она про все знала, где что лежит в доме. Порой что-нибудь кто ищет, а она подсказывает: «Да зайди в кладовку, там на полке лежит».
Однажды была такая пурга, глаз не расщуришь, Фекла (мать Валентины) говорит: «Давай поужинаем!» – «Погоди, сейчас Глафира придет». Та расхохоталась: «Какая Глафира в этакую непогодь из Лузы пойдет!» Что ж, поужинали, а я и захожу, тогда мать с Валентиной переглянулись: «Что я говорила!» – улыбалась взглядом Валентина. «Глафира, поешь каши, там в кринке, в печи осталось», – предлагает Валентина. А я люблю «ясную» кашу, достала, стала есть, наелась – больше некуда, а в кринке-то не убавляется – того больше стало. Я дивлюсь, а Валентина только улыбается.
На правой руке у нее только два пальца ходили, а левая только так дышала. Однажды Фекла стояла в церкви и что-то неладное почувствовала: будто кто шилом тычет: иди домой! Прибежала, а на лице у Валентины кот сидит. Что бы было, не приди она вовремя?
Я шестнадцать лет прожила в Котласе, а выйдя на пенсию, приехала в Лальск и купила тут себе домик. А раньше в Лузе жила. Стали ко мне свататься. А мне идти неохота. «Уеду в деревню, там никого нету!» – думаю. Валя улыбается да и говорит: «Ты еще не подумала, а бес-то уж туда пошел» Ведь правда и есть: молодой парнишка там, в деревне, за мной увязался. Я ему говорю: «Я ведь тебе как мати!»
Приехала в Лальск, дом купила, а на ремонт кирпича-то недостает. Где бы обломков взять хоть. «Поди, – говорит Валентина, – под собор, все там развалено». Так и вправду, там на три печи бы достало кирпича».
Василий Иванович Ципилев: Жена моя настояла на том, чтобы взять Валентину к себе после смерти ее матери. “Докормлю, – говорит, – до смерти”. Квартиру пришлось бросить. Переехали в ее дом. Перестилали у нее постель, обтирали, в баню уж не носили, помыть – тазик подставляли, протирали одеколоном (коробками “Тройной” покупали). Она добрая до детей была: сядут на нее, играют. Когда жена умерла, а мне с детьми и с ней стало трудно, ухаживали по очереди старушки. Одна уезжает, другая приезжает. Из Вологодской области даже, по очереди передавали. Люди приезжали к ней за помощью, за советом, рассказывали ей про свою жизнь, спрашивали: разводиться с мужем, например, или повременить. Одной как обрежет: “Разводись”, а другой: “Повремени”. Иной раз иду с работы – не знаю, как и в дом войти: столько народу придет, везде сидят. Часто подсказывала, где что найти. Собирает жена белье в баню. “Что ищешь-то там? – спрашивает. – Не в том ящике у тебя”. Хотя и не видела, куда та клала вещь.
В тот день, как умирать, утром говорит: “Вася, возьми там деньги на похороны”. Я говорю: “Чего там деньги считать, у меня свои есть”. А она: “Не хочу, чтобы вы на меня свои тратили”. Книжку достал. “Нет, не в этой”, – говорит, а сама лежит так, что ей и не видно, что я там достал. “Вот в этой”, – говорит. И вот в тот день, когда просила меня деньги на похороны взять, на работу мне позвонили где-то в обед: Валя умерла.
Глафира Ивановна Ципилева: Память у Валентины была хорошая. Она рецепты все знала. Сама не могла делать, а подсказывала. Она совсем неподвижная была, один лишь пальчик на руке слегка шевелился. А взгляд умный. Для нее пластинки выписывали, любила музыку. Даже каталоги грампластинок были. Скромная была и очень терпеливая. Ночью, уж как ей неловко бы ни было (мало ли что), не разбудит, не простонет. Утром упрекнешь: «Что ж не будила-то?» – «Вам ведь на работу, зачем же тревожить?»
Бывало к ней много людей, из разных мест. Почитали ее. Она денег не брала. У нее было какое-то предчувствие. Она даже не знала, где вещи лежат, а говорила. Из многих городов приезжали, ей вопросы задавали, допустим, можно ли разводиться или нет. Она говорит: “Нет, надо повременить”. И через месяц приезжает та женщина и благодарит за то, что остановила ее тогда от поспешности. Некоторых не принимала.
Когда умерла Валентина, люди просили, чтоб не анатомировали ее. А врач Черняева все же анатомировала: нужно было узнать, отчего все же такое ее состояние было. Потом вскоре врач та уехала из Лальска, а куда и почему – не знаем. Говорят, все у Валентины было детское, а органы здоровые.
Потом вот Пелагея Егоровна Михайлова рассказывала. У нее была нога больная. Так вот она пришла к могилке, колупнула земельки, к ноге приложила, и боль прошла. Или вот женщина одна с проблемой мысленно обратилась к Валентине, и это помогло. Тогда эта женщина поставила ей веночек новый на могилку. А в первое время, как Валя умерла, за могилкой смотрю: опять принесли веночек, опять… Придешь: тропка в снегу протоптана.
Татьяна Васильевна Русанова (Ципилева): Моя мама и тетя Валя были двоюродные сестры. Мама умерла, когда я была еще совсем маленькая, в 1978 году. Отец остался один. Тетя Валя была добрая, и всегда у нее кто-нибудь был из посетителей, часто приходил священник ее исповедовать, причащать. Долгое время у нас хранились письма из Канады, от ее друга юности. Он вроде так и не женился, всю жизнь прожил один. Иногда к нам приходят люди и просят проводить на могилу к Валентине, хотят попросить ее помощи.
Алевтина Яковлевна Смелова: Я не была знакома с Валентиной болящей, но от мамы и от учительницы нашей школы Натальи Васильевны Лузгаревой знала о ней. Наталья Васильевна часто у нее бывала, а я с ней отправляла передачки для Валентины и как бы заочно спрашивала ее о чем-нибудь личном, просила поставить за ее здравие свечку в церкви. Даже когда Валентина умерла, я обращалась к ней за помощью, и мне она помогала – я в этом уверена.
Нина Павловна Васильева, бывшая учительница: Церкви, кроме Лальской, в округе не было, поэтому все из нашей деревни Савино ходили туда, а это около тридцати пяти километров, пешком. Моя мама водила и меня, показывала дом Валентины, рассказывала о ней. С ее рассказов и рассказов соседей по деревне знаю, что очень и очень многие к ней обращались за молитвенной помощью: скот ли заболеет или в семье что приключится – все к ней оттуда, из Савино, ходили.
Мария Ивановна Петрова: Ходили на могилку к матушке Валентине после снегопада. Тропинок ни к одной могиле нет – а к ее могилке тропинка всегда протоптана! Все ходят!
19 декабря 1981 года. Сегодня меня вызвал директор. Сказал, что мое поведение переходит все границы и обо мне говорили уже на районном партийном уровне. Еще сказал, что больше он не сможет защищать меня и закрывать глаза на мое несоответствие моральному облику современного учителя. Добавил, что существует несколько вариантов развития событий:
– Первый вариант: вы, Дарья Николаевна, приносите публичное покаяние, обещаете больше никогда не ходить в церковь и сдаете в партком все свои записки о болящей Валентине, о которых уже весь Лальск толкует. И тогда – возможно, подчеркиваю, возможно, – тогда вам, как молодой учительнице, оступившейся, запутавшейся в тенетах церковников, дадут шанс, и вы отделаетесь строгим выговором.
Вариант второй: вы продолжаете упорствовать, и вами, как антисоветским элементом, ведущим религиозную пропаганду в детском образовательном учреждении, вплотную занимаются органы. К этому же варианту относится предположение – не мое, поймите меня правильно, – так вот, относится предположение, что вы просто повредились рассудком на почве ранней потери родителей и влияния на вас тяжелобольного человека. В этом случае вас могут подвергнуть принудительному лечению в специальной психиатрической больнице закрытого типа. Надеюсь, вы понимаете серьезность этого варианта развития событий.
И наконец третий вариант, который я бы вам по-отечески посоветовал, учитывая вашу молодость и мою личную к вам симпатию: вы срочно собираете чемодан и, не привлекая к себе внимания, никому не сообщая о нашем разговоре, тихо-тихо, быстро-быстро покидаете наш чудесный городок и желательно даже нашу область.
Я ответила:
– Благодарю вас, Евгений Николаевич! Я, пожалуй, последую вашему совету…
Тут директор достал из кармана небольшую пачку денег, перетянутую резинкой, и протянул ее мне. Хороший он человек! Помоги ему, Господи, прийти к Тебе хотя бы в конце жизни!
Я не удержалась и, несмотря на совет директора, забежала попрощаться к отцу Иоанну и к бабе Гале. Отец дьякон подарил четки и старинную книгу писем преподобного Амвросия Оптинского, которую когда-то давал мне читать с большим опасением. От бабы Гали достались лавина слез, бутылка с пробкой из старой газеты коричневого топленого молока и вкуснейшие шаньги с картошкой, еще горячие, – пекла к сегодняшнему празднику дорогого Николы Угодника.
Собиралась я недолго. Взяла с собой документы, дневник, фото матушки Валентины, книгу и четки отца дьякона. Бережно обернула чистым полотенцем и поставила в рюкзак мою чудесную, обновившуюся икону святителя Николая Чудотворца. Рыжика посадила в сумку, его я беру с собой. Надела свое старое пальтишко, повязала шаль. Больше собирать мне особенно нечего: одежды у меня немного, книги по истории и краеведению я оставила – мне они уже не пригодятся, тем паче что теперь я точно знаю, что имела в виду моя незабвенная духовная мать, отправляя меня в Пюхтицы. Святителю отче Николае, помоги, благослови!
Города Лальска больше не существует. Теперь это поселок.
Могилка болящей Валентины не зарастает – люди идут к ней за молитвенной помощью.