А отец Сергий вдруг попросил открыть старую дверь притвора, которая давно не открывалась, – рядом с иконой святителя Николая. Ее немедленно открыли. Батюшка покадил толпу у храма, покадил и комсомольский десант и громко воскликнул: «Христос воскресе!» И люди со слезами ответили: «Воистину воскресе!» Голос отца Сергия набрал силу – еще громче пронеслось над Лальской землей: «Христос воскресе!» И еще более громкий дружный хор отозвался: «Воистину воскресе!»
А на третье торжествующее «Христос воскресе!» совершенно неожиданно для самих себя вместе с прихожанами храма радостным «Воистину воскресе!» грянул комсомольский десант. Гримасы злобы перестали искажать их лица – они стали самыми обычными юными лицами. И чернявый вожак напрасно пытался улюлюкать в одиночку – комсомольцы уже были почти неотличимы от счастливых верующих, и распознать бывших десантников атеизма можно было лишь по удивленным глазам и робким улыбкам.
После этой Пасхи приход батюшки еще вырос, и терпение властей закончилось. Отца Сергия перевели в отдаленный шахтерский поселок, где храм много десятилетий стоял закрытым. Люди в поселке тяжело работали, а после работы находили утешение в водке и черной брани. На первую литургию никто не пришел. И на вторую, и на третью. Целый год служил отец Сергий в пустом храме, но не сдавался. Он не ходил по домам, не вел бесед, не стоял на улице с Евангелием – он просто молился своей пастырской молитвой за шахтерский поселок.
В этом храме служил также один диакон. Как-то пришел он на службу утром, как обычно. Батюшка проскомидию совершает, а в храме стоит всего одна старая-престарая старуха. Почему именно в этот день терпение отца диакона лопнуло, сие неизвестно, только он решительно зашел в алтарь и сказал отцу Сергию: «Пойдем, батюшка, домой! Чего литургию служить в пустом-то храме?»
На что отец Сергий неспешно ответил: «Как в пустом? Пойдем посмотрим». Выходит батюшка из алтаря, за ним протискивается отец диакон и… цепенеет: в храме народу битком, и видно, что на улице еще стоят. Батюшка заталкивает отца диакона в алтарь, а после того, как тот приходит в себя, говорит ему: «На литургии никогда не бывает пусто! В храме предстоят Сам Спаситель, святые, ангелы и души тех усопших, которые поминаются на проскомидии! Ведь у Бога все живы!»
Вот этот самый отец диакон мне сию историю и поведал. Интересно, что, вернувшись домой, он, потрясенный до глубины души, поделился чудесным видением со своей супругой. Супруга, как настоящая женщина, тут же по секрету рассказала о происшедшем в храме своей лучшей подруге.
В общем, через неделю на службе у отца Сергия собрался чуть ли не весь шахтерский поселок. Ну а побывав однажды на литургии у нашего батюшки, люди чаще всего становились прихожанами его храма до конца жизни – поскольку полной мерой получил он тот самый дар, о котором Господь сказал Своим апостолам: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф. 4: 19).
(Седьмая история вятского батюшки)
В Великорецком монастыре познакомился я с монахом Антонием. До пострига трудился он геологом, выезжал в полевые экспедиции, в тайгу. Многому его жизнь научила: знал все цветочки, все травинки, повадки зверюшек разных, пение птиц различал. Умел массаж делать, кости править.
Пришел он в обитель крестным ходом в 2005 году, да так и остался. Колоритный такой мужик: борода большущая, еще со времен геологических экспедиций.
Он и здесь всех лечил – приходили больные, а от него все уходили здоровые. Находка для монастыря! Послушаний у него было много: занимался монастырским огородом, собирал лечебную траву для братии. Просфоры пек. Лошадка, корова – тоже на нем. Трудолюбивый, безотказный…
Я тогда приезжал в монастырь на выходные. Приеду, после трапезы игумен у меня спрашивает:
– Желание есть потрудиться?
– Как благословите!
– Ну, иди к отцу Антонию.
Я с радостью к нему шел. Он был очень добрый… такая любовь у него была! Улыбался всегда. Радовался малейшему: лучу солнца, травинке, птице, встречному человеку. Всегда радовался. Лишний раз траву не сорвет, если она ему не нужна, такую имел милость ко всем творениям Божиим. Бывает, с некоторыми людьми легко общаться, а с некоторыми очень тяжело. Так вот – с ним легко было.
В 2009 году, в апреле месяце, он благословился у игумена монастыря сходить на тот берег реки: какие-то веточки, почки хотел собрать для братии. Игумен благословил – и он пошел. Провалился и утонул. В самом глубоком месте. Видимо, созрел уже для Царствия Небесного… Искали его, искали – найти не смогли. Потом он приснился одному брату: просил, чтобы не искали зря: все равно не найдут.
Пятого июня 2009 года я участвовал в крестном ходе, шел с хоругвями впереди. Когда мы подходили к монастырю – увидел отца Антония. Стоит монах, встречает паломников. Я пригляделся: отец Антоний! Попрощаться пришел. С крестным ходом пришел он когда-то в монастырь – с крестным ходом и ушел. Если и был это другой монах, просто похожий на отца Антония, – ни до, ни после того я больше его не видел. Божий человек…
Осенние истории отца Бориса
Бабье лето давно закончилось, завяло разноцветье в садах, и стылая земля затосковала по снежному одеянию. Легкие снежинки – предвестники зимы – кружились за окнами и таяли на лету. Отец Борис совершал каждение полупустого храма: праздник Покрова падал на среду, и молились на литургии лишь несколько постоянных прихожан, свободных от работы. Всех их он хорошо знал.
Впереди стояла баба Валя с правнуком Васенькой. Бабе Вале было далеко за восемьдесят, и старые ее натруженные ноги совсем было подали в отставку, и сама она уже изготовилась к странствию в мир иной, когда внезапно умерла ее красавица-внучка, оставив сиротой четырехлетнего Васю. И бабка Валя передумала помирать.
Ее бренное тело послушно подчинилось властной ожившей душе, и даже ее старые ноги снова задвигались с приличной для ее возраста скоростью.
Рядом с бабушкой ее соседи: шестидесятилетняя Анна и ее муж Петр, старый моряк с синими якорями на толстых пальцах. Отец Борис когда-то просил супругов о помощи бабе Вале. Теперь Анна притворно ворчливо сообщала батюшке:
– Валентина-то наша как молоденькая бегает – приноровилась к малому! Хоть и шаркает, а не отстает!
Справа от них – теща отца Бориса Анастасия Кирилловна, приехавшая в гости навестить зятя, дочку Александру и внуков и с утреца уже поставившая тесто на свои знатные пироги. Слева свечница Клавдия, сторож Федор – родные все лица.
За ними – Елизавета, та самая, что много лет назад, когда он только начинал служить, холодным зимним утром вбежала в притвор, и клубы вьюги ворвались вслед за ней в пустой храм. Она рыдала, и с трудом можно было понять в ее сбивчивых словах суть: дочка Таня и новорожденный Егорка умирают в реанимации. И он молился за них – своей первой молитвой пастыря за пасомых, пытаясь найти дерзновение в сострадании, принимая впервые боль чужих людей как свою собственную.
Теперь Елизавета не пропускала ни одной службы, а по праздникам с ней в храм приходили и дочка Таня, и высокий молодой человек – внук Егор.
Рядом с Елизаветой отец Борис увидел незнакомого солидного мужчину. Присмотревшись, понял, что никакой он не незнакомый, а очень даже знакомый – друг детства, одноклассник Мишка. Михаил много лет трудился заместителем директора крупного предприятия по сбыту, мотался по командировкам и, заезжая в городок N на дочернее предприятие, всегда останавливался на пару дней у отца Бориса.
Они любили тихие посиделки вечером на кухне, гоняли чаи, в меру употребляли отменную тещину вишневую наливочку.
Начинали с воспоминаний, потом Михаил рассказывал о себе, о своих переживаниях, задавал вопросы, и беседа плавно переходила в исповедь. И отец Борис чувствовал, что уже никогда он не сможет быть с другом на равных: все друзья из прошлого, как ни крути, видели теперь в нем в первую очередь священника и искали его поддержки, совета, молитвы. А он сам держал все свои переживания в себе и делился ими только с Господом.
После службы они пошли домой, и все было как обычно: вечерние посиделки, и чай, и вкуснейший, тающий во рту тещин рыбный пирог. Михаил, как обычно, задавал вопросы, делился наболевшим, рассказывал о работе, о своем начальстве. Его старый шеф был хватом и отцом солдатам, то бишь работникам завода, а вот новый, молодой, директор заботился только о своем кармане, расхищал заводскую собственность и за неполный год довел успешное предприятие до грани банкротства. Замы его, Михаил в том числе, пытались воспрепятствовать разрушению и расхищению, но безуспешно.
В связи с происходящим друг детства горестно вопрошал батюшку: отчего Бог попускает твориться такой несправедливости и допускает до власти таких непорядочных людей?
Как такое беззаконие понести? Бороться? Так честными средствами тут не взять… Что же, самому вставать на путь неправедный?
– Понимаешь, отец Борис, когда дело касается прошлого и неправедных властителей, можно сказать себе, что плохо понимаешь ситуацию, что пути Господни неисповедимы и тому подобное. А вот когда такое происходит рядом с тобой, на твоих глазах – как это понести? Бороться? Так честными средствами его не взять… А нечестными – что же, самому вставать на путь неправедный?
– Действовать только честными путями – законными, – твердо ответил батюшка, – и при этом обязательно молиться.
– Вот про молитву я тоже хотел тебя спросить. Одни святые отцы советуют молиться так: «Господи, помилуй меня, грешного!» А Господь, дескать, Сам знает, что тебе нужно… А то попросишь – а тебе это, может, и не нужно совсем, и даже вредно. А другие святые отцы, наоборот, советуют на молитве просить о желаемом и напоминают Евангелие: «Просите – и дастся вам; ищите – и обрящете…» Как тут разберешь?..
Отец Борис помолчал, потом предложил:
– Пойдем, брат Михаил, прогуляемся по вечерней улице, подышим осенним воздухом, проводим последние теплые деньки.