Теплый майский ветер гулял по вагону электрички, обдавал немногочисленных пассажиров ароматом полевого разнотравья. Густо благоухали ветки черемухи у молодой пары через пару скамеек. Солнечные лучи пригревали спину, навевая дремоту.
Соседка с мальчиком лет шести слева дружно жевали бутерброды с колбасой и весело переговаривались. Нарядная дама справа посматривала на них неодобрительно, демонстративно помахивала перед собой кружевным платочком, но пересаживаться не спешила: видимо, это место казалось ей более безопасным, чем соседние, тем паче что за две лавки от них трое мужчин бомжеватого вида в полном молчании, по очереди пили водку из мятого пластмассового стаканчика, закусывая пирожками. Пирожки с капустой и картошкой только что продавала полная седая женщина с большой коричневой сумкой на колесиках. Петр тоже купил два пирожка, еще горячих и довольно вкусных: хозяйка не поскупилась с начинкой. Он наконец ехал туда, куда хотел съездить уже несколько лет, – собирался, да никак собраться не мог. Дела: семья, работа… Да и непросто это – проехать полстраны. Тишина в вагоне прервалась – на остановке зашел молодой небритый парень в грязноватой футболке с баяном. Играл он на удивление профессионально и с чувством.
Соседка с ребенком вздохнула:
– Эх, хорошо играет!
Дама с кружевным платочком высоким раздраженным голосом парировала:
– А чего ему не играть?! Сейчас всю электричку обойдет – и работать не нужно! Кто чем на жизнь зарабатывает…
Соседка с ребенком дожевала свой бутерброд, достала салфетки, аккуратно вытерла руки себе и мальчику, не спеша отыскала в хозяйственной сумке пухлый, потрепанный кошелек и негромко сказала: – Ну и пускай хоть так зарабатывает… Кто знает, что у него случилось в жизни… Сынок, иди брось дяде в шляпу денежку!
Парень играл вдохновенно и долго. Наконец закончил и прошел в другой вагон. Разбередил душу. Петя тоже когда-то мечтал играть на баяне. Так мечтал! Маманя даже хотела этот желанный баян ему купить.
Мать Евникия, Александра Флоровна Хмырова, недавно постриженная в схиму, говорила: «матря»… Звала Петра:
– Петруша, дак иди-ка сюды! А как матря твоя тамо – ничаво?
Сохранила до старости деревенский говорок. Спрашивала еще:
– Дявчонки! Кто я таперича? Никак свое имя не вымолвлю! Как меня зовуть-тя?
– Евникия, матушка…
– А-а…
– Мать Евникия, помолись там за Николая!
– А чаво у няво?
Духовное чадо великого старца Севастиана Карагандинского, она скрывала себя под внешней простоватостью, но Господь скоро отзывался на ее молитвы.
Петр вспомнил родной говор – словно мать по голове погладила шершавой тяжелой ладонью. Так же говорила и тетка Устинья. Она долго после войны жила в землянке: некому было избу построить. Уровень земли – на уровне окна. В землянке было прохладно в самую жару. Петруша со старшим братом Колюшкой приезжали к тетке Усте помочь. Как-то приехали, почистили колодец, ложатся спать.
– Робяты, вы не пужайтесь, у меня ночью чавкает.
– Это как, тетка Устя?!
– Дак сами услышите!
Ложатся мальчишки. Колюшка спрашивает:
– Ты у стенки или с краю?
– Я – у стенки.
А в окна луна огромная светит. Напротив сундук, на сундуке подушки сложены – целая гора. Под кроватью лежат зеленые помидоры, краснеют. И вот на самом деле слышат: кто-то под кроватью помидоры жует. Петя Колюшке говорит:
– Кончай чавкать – меня пугать!
– А я и не чавкаю!
– Не ври!
Смотрят: с сундука в лунном свете подушки по одной падают. Колюшка говорит:
– Это тетя Устя ниточки к подушкам привязала и нас пугает.
Слушают: а тетка спит-храпит. Брат говорит:
– Петя, встань, включи свет!
– Сам включай!
Сели они на кровати и до утра сидели. Утром заглянули – лежат помидоры, ни один не надкусан… А у тетки, как в землянку заходить, висели тазы какие-то, кастрюли… Спросили у нее про подушки: отчего они летали? Она отвечает:
– Да подушки – это чего! Иной раз такой футбол с моей посудой устраивают!
Приехали домой, мамане рассказали. Она говорит:
– Освятить землянку надо.
Освятили – и сразу чавкать перестало. И Петю удивляло: как тетка ничего не боится?! А у нее голос такой грубый:
– А чаво там бояться-то?! Молитвы почитал, покрестил – да спи-храпи!
Как-то она осталась ночевать у Поповых. Вышла на улицу по нужде, а он спрятался за углом и пробасил:
– Мя-я-у!
Тетка испугалась, забыла, зачем выходила, и домой рванула. Петя ей потом:
– Тетя Устя, ты же не боязливая – чего же ты испугалась мяуканья?!
– Ах, подлец, так это ты! Я вот мамане твоей нажалуюсь!
– Тетя Устя, не буду больше, не говори мамане!
Мать любили и боялись. Она в сорок два осталась вдовой, семерых детей окучивала и знала: сама не сделаешь – никто не сделает.
В деревне говорили не «суровая», а «суворая».
– Маманя, почему ты такая суворая?
– Жизнь суворая – и я такая же. Эх, Петруша, хуже меня на свете никто не жил!
Когда вырос, говорил маме по этому поводу:
– Нужно благодарить Бога за все, что Он послал.
– Ты, Петруша, просто жизнь мою не знаешь!
Он знал. Почти все запомнил из рассказов. На сундуке обычно сидят – и маманя рассказывает. Вспоминает – и плачет, сморкается. Как-то летом на скамейке сидят, она вспоминает о прошлой жизни. Плачет опять. А у них курица одна гуляет по двору, потом взлетает и приземляется неудачно – забор высокий, и лапы у нее между двух штакетин застряли, а голова крутится. И мамане так смешно стало смотреть на эту курицу – она закатилась от смеху. Не унывала, в общем. Очень жизнерадостная была.
Ее семья жила в деревне Чугреевке Тамбовской области, потом деревню стали называть Вольная Вершина. После революции храм пустили под конюшню, зернохранилище, затем клуб, где пляски устраивали. А сейчас строят каменный…
У бабушки с дедом росли девять детей. С ними жили еще прабабушка Арина и прадед Семен Евдокимыч. Хозяйство было справное: две коровы, бычок, овцы, бараны. Прадед дом срубил дубовый, крепкий, большой – потом в нем устроили сельсовет. Соседи Хмыровы – сейчас их дети игумен Аристарх и монахиня Людмила, в Шамордино подвизается. У Хмыровых была мельница – это считалось большим богатством.
Против советской власти выступали банды, и красные гонялись за бандами. В военной неразберихе порубали мамину тетю с семьей – обвинили в пособничестве бандитам, хотя они никаким бандитам никогда не помогали. Как-то красные входили в деревню, и жители от греха подальше попрятались на мельнице. Маманя вспоминала, как с ними пытался спрятаться двенадцатилетний мальчик, но взрослые сказали:
– Здесь и так места мало! Ты ребенок, иди себе – тебя и так не тронут.
А мальчик был рослый. И вот идет он по деревне, а в руках справка из церкви – с годом рождения, крещения. Идет и справку в протянутой руке держит – дескать, я еще маленький. Конница навстречу летит. И один из красных рубанул его – и разрубил надвое. Хоронили потом – сложили его.
Маманя рассказывала: у власти стали те, кто пил и гулял. Они первые за флаги и схватились. Ходили с тросточкой-бадиком, прокалывали весь двор. Если находили спрятанное зерно – тут же убивали. Петя часто потом задумывался: почему люди так озверели? Почему русские над русскими так издевались? Ведь соседи были, приходили, занимали зерно до следующего урожая, а превратились в зверей – сапоги с односельчан снимали, шубы, детей убивали…
Евреи отходили от Бога – и что случалось?! Если Господь хочет наказать человека – лишает его разума.
Как-то бабушка сготовила ужин, и вся семья Поповых собралась вечерять. Мамане исполнилось семь лет, и она запомнила все, что происходило. Детская память – яркая. Только сели – зашли в кожанках:
– Вас на подводу!
– Как это на подводу? За что?!
Так на столе и остался ужин. Как они потом его вспоминали, умирая с голоду… Привели всех к сельсовету. У сельсовета односельчане. Председатель открыл окно, в окне видно: на столе самогон, сельсоветчики пьют. И председатель зачитывает:
– Семья Хмыровых, имела мельницу, кулаки, подлежат раскулачиванию и выселкам. Семья Кузнецовых, имела двух коров, подлежат раскулачиванию и выселкам. Семья Поповых – раскулачиванию и выселкам.
Бабушка спросила:
– А нас-то за что?!
И все стали говорить:
– И правда, Поповых-то за что?! У них девять человек детей!
А он докурил козью ножку, подумал и говорит писарю:
– Запиши, будто их дед в банде был и семерых красных убил!
Односельчане загомонили возмущенно – знали, что это неправда. А председатель от окна отвернулся, стакан самогона налил и говорит громко своим:
– Сельсовет к Поповым перенесем, у них изба справная!
С бабушки сняли даже теплый полушубок – у нее хороший полушубок был. Повезли в Казахстан. В вагонах у ссыльных волосы шевелились от вшей. Туалета никакого не было, ходили здесь же. Женщины сначала стеснялись, но очень быстро стало им не до стеснения. У всех животы – дизентерия. Полтора месяца дороги. Поезд остановится – «Пить, дайте водички!» Когда дадут, когда нет: «Ничо, кулачье, обойдетесь!» У бабушки была с собой шаль, она ребятишек своих под эту шаль собрала, лежат-дрожат.
Первыми начали умирать младенцы, потом старики. Маманя чудом осталась жива – таков был Промысл Божий о ней. В 1929 году, на Казанскую, высадили всех в чистом поле. Климат в Казахстане еще тот: зимой температура может опуститься до минус пятидесяти, летом подняться до плюс сорока. Мужики давай из вагонов выламывать доски от нар, от настила. Их стали бить и заставили положить все назад. Степь, ветер. Начали рыть ямки и прятаться в ямах от ветра, чем глубже – тем теплее. Ковыряли – кто палкой, кто жестянкой. Еще шалаши строили. С этих землянок и шалашей начиналась Караганда. Легли спать, наутро – много трупов, надо их хоронить. Приехали на конях:
– Нарезайте дерн, складывайте бараки!
Подростки, взрослые на себе дерн носили километров за шесть. Стали складывать бараки, комната два на три, а там семья десять человек. Ни стекол, ни дверей. Нальют в корыто воды, вода застынет – и эту льдину вместо стекла вставляют в окно. Можно представить себе температуру воздуха в помещении, если окно в нем сделано изо льда… В бараки вселяли человек по двести. Утром встанешь – там десять мертвых, там – пять, и мертвецов вытаскивают… Начали формировать линии. Ты с какой линии? «Я с пятнадцатой». – «А я с шестнадцатой». И уже знали, кто откуда. Умирали по триста человек в день – за зиму огромное кладбище. Присыпали могилы на штык.