Но радостей на свете нет
Изысканнее, слаще сих.
Рассказ мой умолчит о них.
Восторгом этим Ланселот
Ночь упивался напролёт,
Но встало дневное светило,
Пришлось покинуть ложе милой.
Зарю он встретил истой мукой,
Безмерно тяготясь разлукой,
Неотвратимой на беду.
Однако сердце, как в бреду,
Всё к госпоже своей влеклось
И не могло быть с нею врозь
Из-за такой большой приязни,
Когда разлука горше казни.
Ушёл он телом, сердцем – нет;
К окну направился, но след
Оставило заметный тело –
Всё на постели багровело
От крови, капавшей из ран.
Он шёл, печалью обуян,
Рыдая, глубоко вздыхая
И о свиданье не мечтая.
Возобновится ли оно?
Понурый, вылез он в окно,
Куда влезал в таком веселье.
Хотя и пальцы ослабели
От столь серьёзного пореза,
Поставив на окно железо,
Решётку вновь задвинул он
Так хорошо со всех сторон,
Что вовсе не увидишь тут,
Что двигали хотя бы прут,
Тянули или поднимали.
Пред тем как уходить, в печали,
Пред спальней, как пред алтарём,
Склонился рыцарь, а потом
В смертельной муке удалился.
Неузнанный, он возвратился
К себе в жилище на заре,
И там простёрся на одре,
И никого не разбудил.
Вдруг с удивленьем он открыл,
Что на перстах его раненье,
Но он не ощутил волненья,
Поскольку знал наверняка,
Что он поранился, пока
В окне решётку раздвигал.
И он ничуть не унывал,
Ведь предпочёл себе бы смело
И руки разорвать и тело,
Лишь бы войти в окно в ночи.
В ином бы месте получи
Ранение, что столь серьёзно,
Он, верно, мучился б несносно.
А королева в сладких снах
Средь гобеленов на стенах
В покоях мирно почивала.
И в это время знать не знала
О том, что простыни в крови[70],
Считая простыни свои
Чистейшими и без изъяна.
Мелеаган проснулся рано,
Оделся быстро и умылся
И к королеве устремился,
Застав проснувшейся её.
Узрев, что ложе у неё
Всё в пятнах алых и густых,
Толкнул он спутников своих
И, будто зло изобличая,
Взглянул на Кея, примечая,
Что простыни его багряны.
Заметьте, что у Кея раны
Открылись вдруг в полночный час.
«Нашёл! – вскричал он. – Выдаст вас
Неоспоримая улика.
О, как я обманулся дико,
Отстаивая дамы честь,
Когда в трудах сих пользы несть!
Кто защищал её – в убытке,
Лишь вертопрах успешен прыткий.
Вас от меня же мой родитель
Хранил как истинный блюститель,
Но вопреки ему – как жаль! –
Стерёг вас ночью сенешаль
И всё от вас он получил.
Однако вас я уличил».
«В чём дело, поясните мне вы?»
«Кровь на постели королевы
Уликой срама расценю
И вас публично обвиню.
Всё докажу я не тая,
Ведь ложе Кея, вижу я,
Как и у вас, в кровавых пятнах –
В свидетельствах греха наглядных».
Тут королева, в первый раз
На оба ложа обратясь,
Следы кровавые узрела
И, удивившись, покраснела,
Сказав: «Помилуй меня, Боже,
Не Кея кровь на этом ложе,
Нос кровоточил у меня,
И оттого-то простыня
Вся в пятнах, я убеждена».
Так, правда, думала она.
«Клянусь Владыкой, всё обман, –
Сказал в сердцах Мелеаган, –
И отговорки ваши хрупки.
Прольётся свет на все поступки,
Вина на вас и тщетны споры».
И он добавил: «Здесь, сеньоры,
Глядите в оба, чтоб они
Не скрыли простыни, ни-ни,
Пока за королём схожу я.
Он всё узрит, и докажу я
То, что душою не кривлю».
Тогда пошёл он к королю
И молвил, пав к его ногам:
«Сир, вещь одна предстанет вам,
Которой сильно удивитесь.
Вы с королевою увидьтесь
И правду в неприкрытом виде,
Разоблачённую, узрите.
Но прежде чем идти, сеньор,
Прошу вас снять с меня надзор,
Что вам законом велен был.
Я королеву получил
Весьма немалою ценою –
Вы мстили мне своей враждою
И стерегли, её блюдя.
Но нынче утром, к ней войдя,
Когда она была в постели,
Узнал я, что на самом деле
Всю эту ночь с ней пробыл Кей.
Сир, не сердитесь, ей-же-ей,
Я вам не жалуюсь нисколько,
Но мне мучительно и горько,
Что госпожа меня презрела,
А Кею отдалась всецело».
Король сказал: «Умолкни, лжец!»
«Взглянув на простыни, отец,
Поймёте, был ли Кей на них.
Не веря в правду слов моих,
Меня вы приняли за враля,
Но в пятнах крови сенешаля
Сейчас я покажу вам ложе».
«Идём, – сказал король, – мне всё же
То видеть нужно самому.
Лишь так я истину пойму».
И поспешил король в покой,
Где встретился он с госпожой.
Она вставала уж с постели.
И видит кровь он в самом деле
На простынях обоих лож,
Промолвив: «Вижу, что не ложь
Донёс мне сын мой, госпожа!»
Она же: «Честью дорожа,
Никто бы и во сне кошмарном
К таким наветам, столь коварным,
Я полагаю, не прибег.
Кей – куртуазный человек,
Он твёрд и предан мне всецело.
Я не на ярмарке, чтоб тело
Иль предлагать иль продавать.
Кей не из тех – как мне не знать! –
Кто б очернил меня наветом.
Я и не мыслила об этом
И не поверю никогда».
Мелеаган отцу тогда:
«Я был бы, сударь, вам обязан,
Будь вами Кей за всё наказан,
И королеве б стыдно стало.
Вам правый суд вершить пристало,
Прошу явить его скорей,
Ведь и Артура предал Кей,
Сеньора предал своего,
Тот вверил Кею существо,
Которое любил безмерно».
«Я докажу, что всё неверно, –
Ответил Кей, – внемлите, сир,
Пусть Бог, когда покину мир,
Не даст покой душе моей,
Коль спал я с госпожой своей.
Я смерть бы предпочёл греху
И короля я не могу
Предать ни при каком условье.
Пусть Бог мне лучшее здоровье
Вовеки больше не пошлёт,
Пусть жизнь мою тотчас возьмёт,
Коль я имел такие планы.
Я знаю собственные раны,
Они открылись ночью и
Залили простыни мои.
Ваш сын винит меня спесиво
И попросту несправедливо».
И тот воскликнул: «Боже правый,
Вас демон совратил лукавый,
Всё это козни Сатаны!
Вы были страстью зажжены,
Нечистым духом обуяны,
Когда разбередили раны.
Сколь здесь ни лги, ни суесловь,
А на обоих ложах кровь
Мне доказательством явилась.
И раз вина установилась,
Уместно будет наказанье.
Никто бы в столь высоком званье,
Такого ввек не совершал.
Вы осрамились, сенешаль».
«Сир, – к королю воззвал тут Кей, –
С себя и с госпожи своей
Сниму я эти обвиненья.
Ваш сын поверг меня в мученья,
И он неправ, им зло творится».
«Но вам не следует с ним биться,
Ведь вы больны», – сказал король.
«Сир, вы дозволите, и сколь
Я б ни был болен, без заминки
Сойдясь с ним в честном поединке,
Я докажу вам правоту,
Разоблачая клевету».
Монархиня тайком вассала
За Ланселотом отослала
И государю говорит,
Что сенешаля защитит
Поборник в этом злоключенье,
Коль даст на бой он дозволенье.
Мелеаган вскричал в ответ:
«Тех рыцарей не видел свет,
С кем откажусь столкнуться в брани,
Хоть речь пойдёт о великане,
Пока б один из нас не пал».
Тут Ланселот явился в зал
И стольких рыцарей привёл он,
Что до отказа зал стал полон.
Пред ним, пред всеми остальными,
И старыми, и молодыми,
Всё королева рассказала.
«О Ланселот, – она сказала, –
Мелеаган винит меня,
Позором честь мою черня
В глазах всех бывших здесь, представьте.
Его отречься вы заставьте.
Кей спал со мной, он заверяет,
Ведь наши ложа обагряет
Кровавый след, увидел он.
И будет Кей приговорён,
Коль сам себе он не поможет
И не найдёт того, кто сможет
Сразиться, чтоб его спасти».
«Не нужно тяжбы вам вести,
Пока я здесь, – сказал воитель, –
Да не позволит Вседержитель
Подозревать вас в сраме этом.
Я докажу пред целым светом,
Что чист и помыслами он.
Будь я хоть толику силён,
Честь сенешаля отстою
И защищу его в бою».
Мелеаган, шагнув вперёд,
Сказал: «Будь мне Господь оплот,
На всё охотно соглашаюсь,
Не думайте, что я смущаюсь».
«Сир, – Ланселот сказал тогда, –
Я сведущ в правилах суда,
Согласно практике судебной,
Нам клятвы принести потребно,
Уж очень тяжки обвиненья».
Мелеаган без промедленья
Сказал решительно ему:
«Я все условия приму.
Пусть мощи принесут сейчас же[71],
Я прав, не сомневайтесь даже».
Воскликнул громко Ланселот:
«Господь да будет мой оплот,
Лишь тот, кто с Кеем не знаком,
Мог бы винить его в таком».
Коней им приготовить просят,
Оружье слуги им приносят,
Доспехи каждому вручают,
Обоих сразу облачают.
С мощами принесён киот.
Мелеаган и Ланселот
К святыне подошли в смиренье
И опустились на колени.
Мелеаган к ней длань вознёс
И громко клятву произнёс:
«Святыми и Тобою, Боже,
Клянусь, что с королевой ложе
Кей этой ночью разделил
И ею удоволен был».
Другой воскликнул: «Клеветник!
Клянусь в торжественный сей миг,
Не прикасался Кей к ней даже.
И пусть лжеца Господь накажет,
Своею волей показав,
Кто прав из нас, а кто не прав.
Добавить к клятве я хочу,
Пускай кого-то огорчу
И уязвлю я несказанно,
Но если мне Мелеагана