Король в ответ: «Что это он,
Мадам, я понял превосходно:
В изгнанье он держал народ мой».
И дама больше ни словца.
«Беру в свидетели Творца, –
Сказал король Мелеагану, –
О Ланселоте, лгать не стану,
К несчастью, нет у нас вестей».
Мелеаган же: «Сир, ей-ей,
Мне Ланселот поклялся раз,
Что здесь и именно при вас
Сегодня мы сойдёмся двое.
И объявляя вам о бое,
Хочу я, чтобы вызов оный
Присутствующие бароны
Могли бы ныне подтвердить.
Чрез год приспело совершить
То, что велит нам договор –
Должны вступить мы в бранный спор».
При сих словах Гавэйн, несдержан,
Вскочил, ведь очень был рассержен,
Услышав дерзкий столь ответ.
«Сир, Ланселота с нами нет, –
Он рек, – и след его утерян,
Но я искать его намерен.
Бог даст, пока не минет год,
Мной будет найден Ланселот,
Когда не мёртв он, не в неволе.
А не появится он коли,
Готов я за него вступиться
И вместо Ланселота биться.
Меч за него поднять мне впору
В урочный день по уговору».
Мелеаган воскликнул: «Коль
Сразиться жаждет он, король,
Ему дозвольте – в добрый путь.
Прошу вас, ибо я отнюдь
Подобных рыцарей не знал,
С кем бы сразиться так мечтал,
Но Ланселоту исключенье.
Не помышляйте о замене,
Когда с одним из этих двух
Я не смогу сразиться вдруг.
Мне нужен из двоих один».
И дал согласье властелин,
Лишь при неявке Ланселота.
И в то же время за ворота
Мелеаган помчался прочь,
В пути провёл и день и ночь
И прибыл к своему отцу.
Здесь было нужно гордецу
Нарочито казать отважность
И делать напускную важность
И удивленье на лице.
А Бадмагю в своем дворце
Устроил в Баде торжество.
На день рождения его
Приглашено не счесть гостей.
Там было множество людей.
Заполнены дворца светлицы,
Вот рыцари, а вот девицы.
Средь них одну вам укажу,
Однако позже я скажу
О ней, о роли той, в которой
Она предстанет очень скоро.
Она сестра Мелеагана,
Но объяснять вам это рано –
Всему черёд свой будет дан.
Хочу, чтоб складен был роман,
И портить я его не стану[83].
Сейчас вернусь к Мелеагану,
И здесь рассказу вы внемлите,
Что королю он по прибытье
Во всеуслышанье сказал
Так, чтобы слышал всяк вассал,
И знатный, и простолюдин:
«Скажите, добрый господин,
Пожалуйста, хочу постичь я:
Счастлив, достоин ли величья,
Тот, кто мечом с недавних пор
Артуров устрашает двор?»
И не задумываясь даже,
Отец ответствовал тогда же:
«Мой сын, в ком только честность есть,
Его почтит, воздавши честь,
Стремясь попасть к нему в друзья,
Раз честь заслужена сия».
Затем, чтоб поощрить его,
Спросил он сына, для чего
Такую речь к нему повёл он,
Какого чаяния полон
И из каких он прибыл стран.
«Сир, – отвечал Мелеаган, –
Не знаю, помните ли вы
Все те условья, каковы
Поставили с прямым расчётом,
Когда меж мной и Ланселотом
Был установлен договор.
Вы, верно, помните, сеньор,
Что, взяв в свидетели народ,
Вы нас просили через год
К Артурову двору явиться.
Я не преминул облачиться
И в день условленный прийти,
Чтоб совершилась цель пути.
По всем условьям, без сюрпризов,
Я бросил Ланселоту вызов,
Но тот, с кем бой мой был намечен,
Мной, к удивленью, не был встречен –
Сбежал он в дальние края.
Тогда перед отъездом я
Гавэйна клятву получил,
Что если рыцарь опочил
Или к условленной поре
Он не приедет, при дворе
Всё ж этот поединок грянет.
И он поклялся мне, что станет
Со мной сражаться за него.
Нет у Артура никого
Достойнее, чем рыцарь тот.
И бузина не зацветёт[84],
Пойму я, может ли по праву
Гавэйн носить такую славу.
Хочу с ним биться, наконец».
«Мой сын, – сказал ему отец, –
Ты говоришь не образумясь.
Всем, кто не знал, что ты безумец,
Открыл своё ты сумасбродство.
Ведь скромность – признак благородства,
Тогда как наглый сумасброд
Безумством слеп и им живёт.
Пойми, мой сын, и посмотри:
Ты груб и холоден внутри,
Для дружбы, нежности потерян
И миловать ты не намерен,
И ненависти сдался в плен,
И потому-то мной презрен,
Навек с несчастьем обручишься.
Ты доблестью своей кичишься,
Но в нужный час и на поверку
Найдётся тот, что даст ей мерку.
Достойным рыцарям не след
Кичиться доблестью побед,
Хвалиться собственной отвагой.
Всё видно: худо или благо.
Для подтверждения величья
Бахвальство – словно перья птичьи,
В моих глазах же упадёшь.
Сын, все слова здесь втуне сплошь,
Безумцу мудрость поверять –
Лишь время попусту терять,
Лишать безумца неразумья
Само есть по себе безумье.
Того не научить уму,
Кто не последует ему,
Всё вмиг развеется туманом».
Гнев овладел Мелеаганом,
И ни единый человек,
Заверить смею вас, вовек
Не знал такого исступленья.
Забыв сыновнее почтенье,
Мелеаган вскричал в ответ:
«Не говорите ли вы бред,
Назвав безумством в укоризне
Рассказ мой о моей же жизни?
Я видел в вас отца, сеньора,
Но разуверился в том скоро,
Жестокую услышав брань,
Что перешла приличья грань.
Не сможете сказать причину
Такого отношенья к сыну,
Что вы избрали?» – «Не смолчу». –
«И в чём же суть, я знать хочу». –
«Суть в том, что вижу я в тебе
Лишь гнев, ты явно не в себе.
Я знаю всю твою натуру,
Из-за неё, а также сдуру,
Ты попадёшь в беду, быть может.
Будь проклят тот, кто предположит,
Что Ланселот, геройства цвет,
Прославленный на целый свет,
Бежал, боясь тебя! Он или
Уж мёртв и погребён в могиле
Или томится взаперти
В тюрьме, откуда он уйти
Без разрешения не волен.
Я был бы крайне недоволен,
Узнав, что мучим он теперь.
Была б потеря из потерь,
Когда бы он, столь благородный,
Столь доблестный, столь превосходный
И столь разумный, кончил дни
До срока, Боже сохрани.
Всё это только ложный толк!»
На этом Бадмагю умолк,
Но каждую отцову фразу
Услышала, постигла сразу
Одна из дочерей его
(Среди рассказа моего
О ней сказал пока немного).
За Ланселота в ней тревога
Вдруг родилась при вести сей.
Что он в темнице – ясно ей,
Ведь и следы его исчезли.
«Пусть Бог меня оставит, если
Я успокоюсь до того,
Как не узнаю я всего
О том доподлинно», – решила
И тут же к стойлу поспешила,
Ни звука не издав, тайком.
На кротком муле прямиком
Она уехала оттуда.
Но должен вам сказать, покуда
Она не ведала, куда
Ей надо ехать, а тогда
Спросить ей путь не довелось.
Пустилась рысью на авось
Она без слуг, сопровожденья,
Не выбирая направленья.
Девица очень торопилась,
Достигнуть цели так стремилась,
Что всюду поиски вела,
Но ничего не обрела.
Ей было мешкать недосужно,
Подолгу отдыхать не нужно,
Когда на ней лежит забота –
Освобожденье Ланселота.
Узнать бы, где её герой,
Спасать его – вопрос второй.
Но прежде чем его найти,
Объехать, обыскать в пути
Земель немало ей придётся,
И всё напрасно, мне сдаётся.
К чему сказание моё
О долгих странствиях её
По тысяче дорог, равнинам,
И по горам, и по долинам?
Спускалась вниз, взбиралась вверх,
Так ничего не вызнав сверх
Того, что пред отъездом знала.
И дольше месяца блуждала
Вотще: ни весточки о нём.
Идя по полю как-то днём
В глубокой думе и тоске,
Узрела башню вдалеке
На берегу залива вдруг.
Ни хижин, ни домов вокруг,
Ни одного людского стана.
То мастеров Мелеагана
Великолепная работа –
Тюрьма сеньора Ланселота.
Но то пока ей невдогад.
Едва увидев башню, взгляд
Она не в силах отвести.
Что это цель её пути –
Сказало сердце деве юной.
Приведена она Фортуной
К тому, чего она ждала.
Приблизясь, башню обошла,
Насторожилась чутким ухом:
Хоть что-то уловить бы слухом.
Но странно: как ни посмотри,
Ни окон в стенах, ни двери,
Лишь видит узенькую щёлку.
В высокой башне не без толку
Ни лестницы, ни входа нет.
По осмыслению примет
Ей стало ясно, что колосс-то
Построен с умыслом, не просто.
Не для того ли, стало быть,
Чтоб Ланселота заключить?
Она позвать его решила,
«Эй, Ланселот!» воскликнув было,
Но тут же смолкла, ибо вдруг
Из башни к ней донёсся звук,
Звук безутешного стенанья
И неумолчного рыданья.
То явно смерти был призыв
Того, кто пенями в надрыв
Взывал к ней, словно к милосердью,
Мечтая исцелиться смертью
От долгих тяжких мук своих.
Он к жизни собственной в тот миг
И к плоти выражал презренье.
Чуть слышно изливая пени,
Так бормотал он слабым гласом:
«Фортуна! как жестоко разом
Всю жизнь мою сгубила ты,
Когда столкнула с высоты,
Где находился я, на дно.
Я счастлив был, но суждено
Теперь страдать мне. Всё так зыбко:
Слезой заменена улыбка,
Что мне дарила ты досель.
Увы мне! Доверять тебе ль,
Когда за столь короткий срок
Я стал несчастен, одинок,
Тобой безжалостно покинут
И в бездну самую низринут?