Латинская Романия — страница 18 из 50

севаста Ласкариса, и протостратора, и многих других отступников-«апостатов», преследовал до Филопатия императора Романии, которого Бонифаций сверг с трона, чтобы короновать другого[265]. «Таким образом, — продолжал Раймбаут, — если я, при вашей помощи, не сумею овладеть большими богатствами, то будет казаться, что я не служил вам, как я вам напомнил, и вы знаете, что я говорю всю правду, сеньор маркиз».

Описывая реалии, уже с первых дней латинского господства трубадур не чурается грецизмов (апостат, протостратор, севаст и др.). В 1205 г. в уже взятой Фессалонике Раймбаут создает еще одну кансону, где жалуется на разлуку с любимой, обращающую радость и приобретения в горе и утрату[266]. Воздавая дань подвигам крестоносцев, особенно Бонифация Монферратского, Раймбаут считает их выше деяний Александра Македонского, Карла Великого, Роланда, легендарного рыцаря Эмери Нарбонского. Раймбаут все еще надеется на покорение Дамаска, Иерусалима, Сирии. Он пишет о том, что, наконец, получил большие богатства и много земель (обращение к маркизу не осталось втуне!). Но к чему эти богатства? Ведь он был богаче, будучи любим, и чем больше у него владений, тем грустнее ему становится вдали от «Прекрасного шевалье». Разлука усиливает грусть, а долг велит противостоять врагам. Но не только они повинны в тяготах жизни. Раймбаут гневно обрушивается на «пилигримов», бросивших в беде крестоносцев. Видимо, он имеет в виду события 17 апреля 1205 г., когда после проигранной Адрианопольской битвы флот с 7 тыс. крестоносцев отбыл из Константинополя, бросив город на произвол судьбы[267]. А Бонифаций Монферратский, находившийся тогда у стен Навплия, должен был спешить на север, чтобы спасти свои владения.

4 сентября 1207 г. Бонифаций Монферратский погиб. Его бароны создали две группировки. Одни поддерживали права на трон его сына, младенца Димитрия, под опекой императора, другие, в том числе ближайшее окружение и ломбардские рыцари, стремились к большей независимости от Константинополя и называли своим кандидатом нового маркиза Монферрата Гийома IV (1207–1255), старшего Сына Бонифация. Гийом, человек осторожный и скаредный (его современник германский император Фридрих II говаривал, что, для того чтобы вытянуть из него взятые им в долг деньги, надо было применять железный крюк[268]), не спешил на Восток. После того как переговоры с ним баронов оказались безуспешными, был избран иной путь: с сирвентой к маркизу обратился трубадур Элиас Кайрель.

«Вида» Кайреля рассказывает, что он происходил из Сарлата близ Перигора, был мастером — ювелиром и оружейником, а затем стал жонглером. Он плохо пел и музицировал (это свидетельство «виды», впрочем, оспаривается исследователями[269]), зато был превосходным сочинителем кансон и музыки к ним. Долгое время Элиас провел в Романии, откуда вернулся сначала в Италию, а затем — в родной Сарлат, где умер после 1225 г. Как и Раймбаут Вакейрасский, Кайрель был приближенным Бонифация Монферратского, вероятно, еще до Четвертого Крестового похода, хотя и не достиг такого высокого положения, как его рыцарственный собрат по перу[270].

В сирвенте, написанной осенью-зимой 1207/08 г.,[271] говорится:

«Теперь, когда с дуба опадает листва,

Я сложу новый и радостный сонет,

Который пошлю за Момбель

К маркизу, что отказался от имени

Монферратского и взял имя у матери[272]

И который бросил то, что завоевал его отец.

Как мало похож он на сына Роберта Гвискара,

Завоевавшего Антиохию и Монгизарт!

Маркиз, клюнийские монахи

бы вас сделать своим главой,

И вы станете аббатом Сито,

Так как ваша душа настолько низка,

Что вы предпочитаете пару быков и плуг

В Монферрате тому, чтобы стать в ином месте императором».

Заявив, что никогда ранее сын леопарда не вел себя, словно свернувшийся в норе лис, Кайрель упрекает маркиза в предательстве друзей, оставшихся без помощи, в то время как император Генрих не считается с ломбардскими сеньорами и изгоняет их из жилищ, чтобы потом и самому подвергнуться смертельной опасности. А маркиз Гийом мог бы получить все Фессалоникское королевство без усилий, без камнеметных машин и катапульт и мог бы забрать много замков своих врагов. Ныне же знатнейшие сеньоры (Кайрель перечисляет их имена) — фламандцы, французы, бургундцы и ломбардцы — называют маркиза Гийома бастардом, забывшим, что все его предки были храбрецами. И если он не приложит всех сил, чтобы вовремя прибыть в Грецию, то потеряет треть и еще четверть своих владений.

В то время, когда писалась эта сирвента, император Генрих I, зять Бонифация, возможно, уже выступил к Фессалонике. Начав марш в декабре 1208 г., 6 января 1209 г. он короновал Димитрия и 1 мая на созванном в Равеннике близ Ламии парламенте добился принесения ему оммажа местными баронами. В марте 1209 г. коронацию признал папа и взял младенца под свою защиту[273]. С заговором ломбардских сеньоров было покончено. Однако уже в 1210 г. во время осады города эпирскими войсками Генрих скончался в Фессалонике, а в 1224 г. все королевство было завоевано Феодором Дукой Комнином, государем Эпира.

Поэзия трубадуров не прошла бесследно ни для греческой, ни для романской литературы франкского Востока, оказав влияние и на греческий эпос, и на рыцарский роман ХІІІ–ХІV вв. Естественно, что на далеком Леванте в творчестве провансальских певцов куртуазной любви большое место занимают политические мотивы и преобладают сирвента и стихотворное послание.

Трубадуры не только открыли своими сочинениями первую страницу в литературе Латинской Романии. Мы встречаем их на всем протяжении XIII в., правда, все в меньшем числе. Одним из них, например, был знатный венецианский патриций и купец Бартоломео Дзордзи (родился между 1230 и 1240 гг.). В молодости, в 1263 г., он был захвачен генуэзцами в плен и прославился тем, что составил в лигурийской тюрьме довольно смелую сирвенту — ответ генуэзскому трубадуру Бенифаччо Кальво, где без обиняков напоминал о победах венецианского оружия лад соперниками и утверждал, что генуэзцы торжествовали лишь тогда, когда действовали в значительном большинстве. После освобождения из плена (видимо, в 1270 г.) Дзордзи вернулся в Венецию, а затем занимал высокие посты кастеллана в Короне и Модоне, где и скончался на рубеже XIII и XIV вв.[274] К сожалению, неизвестно, какие именно из 17 его сохранившихся кансон были написаны в Греции. Возможно, что новые исследования откроют имена и других трубадуров Латинской Романии.

Характерным памятником литературы конца ХІІІ–ХІV в., порожденным той же средой, является Морейская хроника. Сохранились ее северофранцузская[275], греческая (в двух редакциях)[276], итальянская[277] и арагонская[278] версии. Большинство исследователей полагает, что греческая версия, охватывающая 1095–1292 гг., производна от более ранней французской или провансальской (1099–1305 гг)[279]; иные склоняются к предположению, что первый, несохранившийся, вариант был создан на итальянском языке для Бартоломео Гизи, коннетабля Морей и кастеллана Фив, между 1327 и 1331 гг.[280]; третьи отдают пальму первенства греческой версии[281] или считают ее независимой[282]. На основании суммы новейших исследований гипотетически историю создания хроники можно представить так. Между 1292 и 1320 гг. в канцелярии одного из франкских сеньоров была составлена первая, несохранившаяся версия хроники (Д. Якоби полагает, что она была французской, на базе «книги регистров»; М. Джеффриз отстаивает положение, что оригиналом был греческий текст). На основе этого прототипа в первой половине 20-х годов XIV в. возникла прозаическая французская версия, а между 1341 и 1346 гг. — переработанный стихотворный греческий текст (Джеффриз полагает, что и французский, и греческий варианты основывались на греческой рукописи и возникли одновременно). Греческий текст испытал значительное влияние устной эпической традиции не позже начала XIV в.[283] Арагонская версия с ее более сухим и деловитым изложением, компиляциями из сочинений византийских историков и дополнениями была составлена значительно позднее по заказу магистра иоаннитов Родоса Хуана Фернандеса де Эредиа. Работа над ней была завершена к 1393 г., возможно, в Авиньоне. Она содержит эксцерпты из византийских историков[284] и доходит до 1377 г. Наконец, уже в XVI в. был сделан пересказ эпизодов из греческой хроники (возможно, переработанной на рубеже XV и XVI вв.) на итальянском языке. Как бы то ни было, между двумя основными — прозаической французской и стихотворной греческой версиями существует очень тесная связь. Морейскую хронику можно определить как эпико-историческое произведение, опирающееся как на шансон де жест, так и на традиции греческого эпоса. Именно в этом жанре действительность, легенда и поэтическое воображение легко и почти неразрывно соединялись друг с другом. Но, несмотря на легендарно-эпический характер повествования, особенно при изложении событий до 40-х годов XIII в., хроника не уходит от достоверной основы, героизируя ее, давая ей