Он встряхнулся. Его члены работали почти как надо, и все же не совсем. Они были как будто ватные.
– Как долго?
– Три дня, – тихо ответил Аттик.
– Так много! А варвары?
– Уничтожены.
Он поднялся, держась за голову.
– Клянусь Концептом… Мы победили.
Атмосфера изменилась. Хозяин и в самом деле вернулся. Но выражение лица Рутилия оставалось суровым и нахмуренным.
– Как вы себя чувствуете?
– Мои глубинные структуры не задеты.
Остальные испустили вздох облегчения. Такое испытание могло бы разрушить его разум, расцепить базовые логические сочленения, сделать Отона развоплощенным призраком, не способным ни решать, ни действовать, безвольно плывущим над водой. Сознанием, подвешенным над математической бездной, душой, потерянной в созерцании самой себя. Но думать так означало не знать Отона. Он был создан для войны. Он мог растянуть Узы до таких пределов, до которых ни один Разум не осмелился бы дойти. Но теперь он долго такого не повторит.
– А как «Транзитория»?
– Мы безвозвратно потеряли тридцать две души, – выдохнул Рутилий с ноткой упрека в голосе.
Среди тысяч ноэмов, обитающих на Корабле, антропоморфные старшие деймоны составляли довольно маленькую группку. Их стало еще меньше после отлета с Кси Боотис, когда Фотида потребовала, чтобы Отон оставил свой контингент на планете людопсов.
И все-таки – тридцать два. Тела, лишенные сознания, души которых бродят в чистилище и уже не вернутся оттуда. А раненых, потерянных не «безвозвратно», наверное, в десять раз больше…
– Друзья, – проговорил он медленно. – Мы живы, а наши враги мертвы. Такое произошло в первый раз за всю историю эпантропической сферы. Что же до погибших, мы можем их перезапустить.
– Но они уже не будут теми, кем были, – возразил Аттик.
– Это правда.
Он ничего больше не добавил, переждал неловкую паузу. Значит, Корабль поврежден. Отон схватил провод онейротрона и позволил составному сознанию себя захватить, вновь ощущая, как его восприятие возносится на головокружительный уровень. Разум Отона помчался по запутанному сочленению коридоров и балок, станков и защитных экранов, прошелся по сети восприятия, опутавшей каждую частичку гигантского Корабля, ощупал каждый уголок, каждую прореху. Сенсориум «Транзитории» показывал ему зияющие дыры там, где враги пропороли обшивку и уничтожили хрупкий механизм обнаружения, опутывавший его, словно нервы – организм животного. Слепые зоны в конструкции, которая прежде была его собственным телом. Для него это стало ударом. На тех участках, где броню разворотило, его решение нырнуть в обжигающую тропосферу звезды сказалось сильнее всего: там образовались некрозы, в которых все расплавилось и слилось в одно целое. Отон задержался там, где прежде был питомник полубиологических организмов. Несколько десятилетий работы уничтожено одним точным ударом.
Ненависть буравила его разум. Каждый Корабль был отдельным миром, старинным и сказочно богатым. Варвары, эта орда недолговечных созданий, напоминали вандалов докосмической эпохи, крестьян, которые таскали камни из Акрополя, чтобы делать из них известь.
– Ремонт, – сказал Рутилий, – займет по меньшей мере несколько недель.
Отон с сожалением покинул составное сознание и вернулся в физический мир.
– Кто вам сказал, что у нас есть несколько недель?
Деймоны обменялись взглядом, который Отону не понравился.
– Я не понимаю, отчего такая срочность, – проговорил Аттик. – Мне кажется, что продвигаться вперед со структурными повреждениями – лучший способ погибнуть в первом же столкновении.
В голосе его прозвучал вызов ровно настолько, чтобы спровоцировать Отона, но не настолько, чтобы показалось, будто его лейтенант бунтует. Аттик с большим удовольствием играл роль провокатора, а Рутилий – верного помощника. Если эти двое объединятся против него в то самое время, как людопсы начинали занимать свое место в размытом управлении «Транзиторией», Отону придется иметь дело с новыми и неизбежными осложнениями. Ноэмы никогда не довольствуются простым безоговорочным подчинением, а из-за долгого пребывания в гравитационном колодце планеты они не заметили, что соотношение сил изменилось.
– Мы должны, – отчеканил он, – сорвать плод нашей недавной победы там, где такие победы считаются. В Урбсе.
По толпе прошел шепоток. Ноэмы говорили себе, что Отон подверг их смертельному риску и сделает это снова, чтобы удовлетворить свою жажду власти. В общем они были правы. И он почувствовал, что они за ним не пойдут.
Он поднялся, безразличный ко всем устремленным на него взглядам, прошел к большому бассейну, украшающему вход в его обитель. Потом протянул руку к воде и резким жестом взбаламутил прозрачную гладь.
Озадаченные деймоны с любопытством сгрудились позади него. Свет потускнел, и прямо посреди широкой залы с элегантными колоннами зажглось множество звезд – столько, что невозможно было их сосчитать. Однако наметанный глаз мог различить схемы, в которые складывались самые яркие из них, и по этим схемам – карту эпантропического пространства.
За что мы сражаемся? –начал Отон, и его сила отозвалась в разуме каждого из окружающих его слуг. – За славу? Разумеется. Я это признаю. Во мне живет желание прославить свое имя – и каждый из вас его разделяет. Но вспомните, друзья мои…
Пока он говорил, карта рождала образы. На границах Империума одни за другими зажигались искорки – каждая из них означала проигранную битву. Вычислительный ум ноэмов мог воспринимать одновременно общую картину и ее детали: из этой реминисценции ничего не ускользнуло. Война на Рубеже. Долгий молчаливый конфликт, в котором Интеллекты оказались противопоставлены огромной волне варваров. Ноэмы наблюдали за величайшими победами Отона. Как-то раз он заставил отступить сотню врагов, обратив в пар экосистему необитаемой планеты. Захватчики, ограниченные коротким радиусом действия своих Кораблей, потом несколько веков не пытались вторгнуться этим путем.
На этой войне Отон создал себе репутацию несравненного хитреца и смельчака. Но чему это послужило? Чего мы добились, кроме того, что немного отдалили неизбежное?
Теперь в его видение проникла горечь. Они вновь переживали Гражданскую войну. Разгул жестокости, которому предавались Интеллекты, свободные от ограничений, что накладывали на них Узы. Многие из его самых близких союзников погибли, и в конце концов именно он, Отон, хитростью поспособствовал падению тирана, прежде чем оказаться в изгнании на Кси Боотис. И за все это время никому не удавалось пробить его броню из никель-молибдена.
Никому – до этого дня.
И я пожертвую гораздо большим, если это поможет моей победе.
И он имел на это право. Варвары получили технологию мгновенного перемещения. Теперь слава Отона неразрывно связана со спасением Урбса.
– Никто, – прервал его Аттик, – не оспаривает законности ваших притязаний. Но мы не можем подвергать опасности людопсов, отправляясь в Урбс.
– Подождите, – обратился Рутилий к своему собрату. – Дайте Отону сказать.
Вот что Проконсул ценил в этом деймоне. Несмотря на грубую внешность, тот никогда не торопился с суждениями. Конечно же, из-за этого он был медлителен в решениях, что восполнялось горячностью Аттика. Они воплощали два противоположных аспекта его личности. Он нуждался в них обоих.
– Мы отправимся в Урбс и там покроем себя славой. И пойдем на необходимый риск, чтобы этого добиться. Если мы промедлим, то потеряем эффект неожиданности, который дает нам преимущество перед нашими политическими противниками. Мы стольким пожертвовали на пути к этой победе. Мы перенесли изгнание.
– Изгнание, оказавшееся весьма полезным, – напомнил Аттик. – Но если мы неосторожно обнаружим себя, то подвергнем опасности сам источник нашей силы. Наши враги воспользуются Узами, чтобы приговорить людопсов к смерти или, по крайней мере, отобрать их у нас.
– Людопсы, – заметил Рутилий, – не представляют прямой угрозы для Человека.
– Они используют это, как предлог, – ответил его собрат раздраженно, как будто ему надоело объяснять очевидное. – Они назовут их инвазивным видом. И скажут, что не доверят нам заниматься обороной.
Отон искоса поглядел на Аттика. Сам он гордился тем, что сумел создать Кси Боотис, но Аттик, как мифический номотет [60]Платона, подарил людопсам их культуру и законы. Его привязанность к ним выходила за рамки здравого смысла. С этой стороны могли возникнуть новые осложнения. Когда-нибудь верность его лейтенанта перестанет быть данностью. Но сейчас у Проконсула были куда более срочные заботы:
– Они могут и вовсе не узнать о людопсах.
– А как же мы объясним нашу победу? – спросил Рутилий.
– Мы не станем ничего объяснять. Они сами сделают выводы, которые их устроят.
На лице Аттика вырисовалось удивление.
– Но ведь тогда они подумают…
– Пусть думают, что хотят или чего боятся, – отбрил Отон.
Рутилий в замешательстве смотрел на них обоих. Аттик улыбнулся, радостно схватил его за руку и дружески хлопнул по плечу.
– Вы по-прежнему быстро все схватываете, дружище Рутилий.
– Отпустите меня, – проворчал тот, – и извольте объясниться.
– Гальба и его приспешники заподозрят, что Отон добился той цели, которой они сами хотят достигнуть, – освободился от Уз. Таким маневром мы застанем их врасплох. Они будут видеть в Отоне угрозу, но не решатся его уничтожить, думая, что ему открыт секрет, который они напрасно стараются заполучить.
Рутилий принял скептический вид, однако не стал остужать пыл собрата.
– А для этого, – продолжал Аттик, очарованный перспективой такого хитроумного хода, – людопсов надо спрятать.
– А я должен обнаружить себя, – добавил Отон.
Он обвел толпу тяжелым взглядом, словно подчеркивая свои слова.
– Никто не должен заподозрить, что я больше не одно целое с «Транзиторией». Поэтому я отправлюсь ко двору. Я буду вести себя там так, словно не забочусь о собственной безопасности, словно я всего лишь аватар, проекция, которой управляют издалека.