путешествий. Отбыв 15 августа в Нью-Йорк, он не менее двух месяцев гостил у Сони в
Бруклине, в итоге проведя неслыханный срок, почти три месяца подряд, вне дома 598 на
Энджелл-стрит. Эта долгая поездка стала возможной благодаря безграничной щедрости
друзей Лавкрафта: в Кливленде Лавмен, Гальпин и Керк настояли на оплате многих его
расходов (особенно на еду), Лонг (точнее, его родители) часто приглашал Лавкрафта на
ленч или обед, и нет сомнений, что Соня тоже часто готовила или отплачивала его питание.
Не думаю, что этом была какая-то снисходительность: друзья Лавкрафта, несомненно, знали
о его тощем кошельке, но их гостеприимство было продиктовано как щедростью, так и
неподдельной симпатии к Лавкрафту и желанием, чтобы он прогостил у них подольше. Как
мы обнаружим, такое еще раз будет повторяться в поездках Лавкрафта.
Но как тетки приняли это затянувшееся отсутствие своего единственного племянника?
Еще 9 августа, в Кливленде Лавкрафт весьма трогательно напишет Лилиан: "Мне жаль, что
вы по мне скучаете - хотя это так лестно" В сентябре Соня и Лавкрафт попытались
уговорить тетушек приехать к ним в Нью-Йорк; солидная Лилиан отказалась, однако Энни -
которая в юности была куда более светской - согласилась. 24 сентября Соня и Лавкрафт
послали ей совместное письмо; часть Сони - типичный сахарный сироп ("Как здорово! Я так
рада, что вы можете приехать!. . Мой Бог, надеюсь, вы останетесь надолго!"), а Лавкрафт
заявляет, что он стал таким опытным специалистом по Нью-Йорку, что может отвести ее
куда угодно.
Лавкрафт действительно активно прогуливался по округе. Среди мест и
достопримечательностей, осмотренных им в этот приезд, были недавно открытый
"Монастырь Джорджа Грея Барнарда" на северной оконечности Манхеттена, красивая
средневековая французская часовня, по частям привезенная из Европы и здесь собранная по
камешку; особняк ван Кортландта (1748) и усадьба Дайкмена (1783); огромная лужайка
бруклинского Проспект-парка (который он, наверняка, видел еще в первый приезд, так как
парк находится возле дома 259 на Парксайд-авеню); большие магазины подержанных книг
на 4ой авеню (в нижнем Ист-Сайде) и на Восточной 59й улице, которые Лонг, хотя и был
уроженцем города, как ни странно, никогда не посещал (большая их часть уже не
существует); квартира Джеймса Фердинанда Мортона в Гарлеме (первая встреча Лавкрафта
с районом, который неуклонно превращался в черное гетто); особняк Джумела на
Вашингтон Хайтс, хранящий реликвии Джорджа Вашингтона; Гринвич-Виллидж (здешняя
богема его не впечатлила); зоопарк Бронкса; неплохой музей Исторического общества Нью-
Йорка; спальные районы Стейтен-Айленда; Таверну Фраунсеса (построенную как жилой дом
в 1719 г., превращенную в таверну в 1762 г.) на южной оконечности Манхеттена, и многие
другие места. Чистое удовольствие читать рассказы Лавкрафта об этих походах в его
длинным письмах к тетушкам.
В этот приезд было сделано относительно немного новых знакомств - Лавкрафт по
большей части оставался в компании Лонга, Мортона, Кляйнера и Сони (которая была
свободна только по выходным). В конце сентября Лавкрафта познакомили с юным
самиздатовцем Полом Ливингстоном Кейлом, который сопровождал Лавкрафта, Мортона и
Лонга в поездке в Фордхем (ради дома Эдгара По) и здесь сделал их знаменитую
фотографию. Кейл напишет краткое воспоминание об этой экскурсии.
Другой интересной личностью, встреченной в то время, стал Эверетт Мак-Нил, автор
рассказов для мальчиков, с которым Лавкрафт часто станет видеться в свой нью-йоркский
период. Мак-Нил тогда проживал в одном из худших районов города, на Адской Кухне на
западной окраине Манхеттена, на 40-х улицах. Лавкрафт, которого неизменно зачаровывали
обветшание и упадок, очень живо описывает этот район:
Адская Кухня - последний остаток старинных трущоб - & под старинными я подразумеваю
трущобы, которые населены не коварными, раболепными чужеземцами, но "крутыми" и
энергичными членами высшей нордической расы - ирландцами, немцами & американцами.
Вкрадчивый итальяшка или еврей из нижнего Ист-Сайда - странное и скрытное
животное...он прибегает к яду вместо кулаков, к автоматическим револьверам вместо
кирпичей & дубинок. Но западней Бродвея старые буяны удержали последнюю линию
обороны... Убожество невероятное, но не такое благоуханное, как в иностранных кварталах.
Церкви процветают - ибо все аборигены суть набожные & ревностные католики. Было
непривычно видеть трущобы, в которых живут северяне - с правильными чертами &
зачастую светлыми волосами & голубыми глазами.
Лавкрафт явно не смог сделать из этого вывод, что вовсе не "низшая" кровь, а
социоэкономическое неравенство порождает подобные "нордические" трущобы.
Вечером 16 сентября Лавкрафт с Кляйнером осматривали изящную голландскую
реформатскую церковь (1796) на Флэтбуш-авеню в Бруклине, расположенную довольно
близко от дома Сони. На задворках этого великолепного здания находилось мрачное старое
кладбище, заставленное ветхими плитами с надписями на голландском. Что же сделал
Лавкрафт?
От одного из ветхих могильных камней - с датой 1747 - я отколол маленький кусочек,
чтобы унести с собой. Он лежит передо мной, когда я пишу - & должен намекнуть, пишу
некую страшную историю. Как-нибудь ночью я должен положить его под подушку, пока я
буду спать... кто знает, что за тварь может выйти из из древней земли, чтобы взыскать
отмщение за свою оскверненную могилу?
Разумеется, именно этот инцидент лег в основу рассказа "Пес" [The Hound], который
Лавкрафт закончил до отъезда из Нью-Йорка в середине октября. Эта история описывает
успехи рассказчика и его приятеля Сент-Джона (отожествляемого с Кляйнером, которого
Лавкрафт в переписке называл Рэндольфом Сент-Джоном, родственником Генри Сент-
Джона, виконта Болингброка) в том "самом гнусном проявлении человеческой
разнузданности, в мерзком занятии гробокопательством". Два этих "виртуоза-
неврастеника", которые "утомились обыденностью прозаичной жизни", нашли в этой
омерзительной деятельности единственное спасение от "опустошительного пресыщения".
Они истинные эстеты некрофилии:
Грабительские вылазки, которые приносили нам наши неописуемые сокровища, всегда
составляли для нас художественно незабываемое событие. Мы были не вульгарными
кладбищенскими ворами, но действовали только при сочетании определенных условий -
настроения, ландшафта, окружения, погоды, времени года и фазы луны. Для нас эти занятия
были наивысшей формой эстетического самовыражения, и к каждой их детали мы подходили
с особенно придирчивой тщательностью. Недолжный час, слишком резкий свет или
неуклюжие манипуляции с сырой землей могли всерьез разрушить для нас то состояние
экстатического щекочущего возбуждения, что следовало за извлечением из земли ее
очередного зловеще скалящегося секрета.
Однажды в Голландии они отыскивают могилу некого крайне опасного типа - он "был
захоронен пять столетий назад и в свое время тоже грабил могилы, похитив из легендарной
гробницы некий могущественный предмет". Вскрыв могилу, они обнаруживают, что,
несмотря на миновавшую половину тысячелетия, от покойного осталось "много..
поразительно много". В могиле они находят амулет, изображающий "странную
стилизованную фигурку сидящего крылатого пса или сфинкса с полусобачьей головой", и
решают забрать этот трофей в нечестивый погребальный музей, который держат в своем
доме в Англии.
После их возвращения начинают происходить странные вещи. Им мерещится непонятное
гудение или хлопанье, а из-за торфяных болот доносится "слабый, далекий лай" гигантской
собаки. Однажды ночью, когда Сент-Джон в одиночку возвращается домой со станции, его
разрывает в клочья некая "ужасная хищная тварь". Перед смертью он ухитряется
произнести "Амулет.. эта проклятая штука.. " Рассказчик понимает, что должен вернуть
амулет в голландскую могилу, но в Роттердаме его обкрадывают. Вслед за этим город
шокирует "кровавая смерть" в "убогом воровском притоне". Рассказчик, охваченный
чувством обреченности, возвращается на кладбище и разрывает древнюю могилу. В ней он
обнаруживает "костяк, который мы с другом ограбили; но не такой чистый и безмятежный,
каким мы видели его тогда, но покрытый запекшейся кровью и клочьями чужой плоти и
волос. Он злобно взирал на меня горящими глазницами, а его острые окровавленные клыки
обнажились в насмешке над моим неотвратимым концом". Поведав эту историю, герой
собирается "с помощью револьвера обрести забвение, мое единственное убежище от
безымянного и неименуемого".
"Пса" откровенно ругали за безумную цветистость; однако от внимания большинства