когда остался один, начал пропускать встречи - за исключением случаев, когда Соня бывала
в городе и заставляла его пойти. Была и некая группа под названием Writers' Club, чьи
встречи Лавкрафт посещал в марте, судя по всему, это не была любительская организация.
На вопрос Мортона посетит ли он встречу в мае, Лавкрафт пишет: "Все зависит от цепи с
ядром". Однако к этой ремарке (остается надеяться, высказанной в виде легкомысленной
шутки) Лавкрафт довольно трогательно добавляет: "Как правило, ей довольно рано
приходится заваливаться на бочок, и мне приходится возвращаться домой своевременно,
поскольку без меня она не может заснуть". Пара делила двухспальную постель, и,
несомненно, Соня уже привыкла, что рядом спит муж, и чувствовала себя некомфортно,
когда его не было.
Несомненно, поддержка друзей была незаменима для поддержания эмоционального
равновесия в период, когда сперва многочисленные перемены в социальной и
профессиональной жизни, а затем непрерывные разочарования и трудности угрожали
подорвать психическое здоровье Лавкрафта. Самые душевные и теплые части его писем к
тетушкам 1924 г. - не те, что касаются Сони (она упоминается поразительно редко -потому,
что Лавкрафт проводил с ней мало времени, либо потому, что, скорее всего, его тетки не
желали о ней слышать), а те, которые касаются его поразительно частых прогулок со
старыми и новыми друзьями. Это, разумеется, были лучшие дни Клуба Калем, хотя само
название не было придумано до следующего года.
Некоторых из этих мужчин (все они были мужчинами) мы уже встречали - Кляйнера
(тогда бухгалтера в Fairbanks Scales Co., живущего в Бруклине), Мортона (живущего в
Гарлеме; я точно не знаю, чем именно он тогда занимался) и Лонга (живущего вместе с
родителями в доме 823 на Вест-Сайд-Авеню в верхнем Вест-Сайде Манхеттена и изучающего
журналистику в Университете Нью-Йорка). Теперь к "шайке" присоединились и другие.
Здесь был Артур Лидс (1882-1952?), бродяга и перекати-поле, который в детстве
странствовал с бродячим цирком, а сейчас, в возрасте под сорок, едва сводил концы с
концами в качестве колумниста в "Writer's Digest" и иногда - автора для "Adventure" и
прочих бульварных журналов; один его рассказ вышел в "Weird Tales". Он, возможно, был
самым нищим и нуждающимся во всей этой компании нищих эстетов. В то время он
проживал в гостинице на 49-ой Западной улице в Адской Кухне. Я не знаю, как с ним
познакомился Лавкрафта, но, скорее всего, он был чьим-то приятелем; в любом случае, он
легко вписался в этот круг. Лавкрафт тепло отзывался о Лидсе, но после отъезда из Нью-
Йорка мало с ним контактировал.
Здесь был Эверетт Мак-Нил (1862-1929), который подобно Мортону заслужил свою статью
в "Кто есть кто в Америке" как автор 70 романов для детей, опубликованных между 1903 и
1929 гг. - по большей части "Э. П. Дюттоном". По большей части это были исторические
романы, в которых Мак-Нил превращает историю в слащавые байки об исследователях и
путешественниках, сражающихся с индейцами и колонизирующих американский фронтир.
Вероятно, наибольшей популярностью пользовался роман "В Техасе с Дэйви Крокеттом"
(1908), который переиздавался вплоть до 1937 г. Джордж Керк в письме к своей невесте
описывает Мак-Нил как "старикана - чудесные белоснежные волосы, пишет книги для
мальчиков и ему нет нужды до них снисходить - умственно он вполне им ровня". Последнее
замечание Керк не считал чем-то уничижительным. Лавкрафт - который познакомился с
Мак-Нилом еще во время одной из своих нью-йоркских поездок 1922 г. - был того же мнения
и ценил наивную простоватость Мак-Нила, пусть даже тот постепенно вышел из фаворы у
остальной "шайки" за занудность и интеллектуальную невыразительность. Как как и в 1922
г., Мак-Нил проживал в Адской Кухне, неподалеку от Лидса.
Был здесь и Джордж Керк (1898-1962), который, разумеется, познакомился с Лавкрафтом в
Кливленде в 1922 г., а в Нью-Йорк прибыл в в августе (чуть раньше Сэмюэля Лавмена,
который приехал в начале сентября), чтобы заниматься книготорговлей; он поселился в
доме 50 на Западной 106-ой улице в Манхеттене. Хотя он и прожил большую часть своей
жизни в Акроне и Кливленде, 1920-22 гг. он провел в Калифорнии, где подружился с
Кларком Эштоном Смитом. Единственным вкладом Керка в книгоиздательство были
"Двадцать одно письмо Амброуза Бирса" (1922), письма Бирса к нему, изданные Лавменом. В
конце 1923 г. он обручился с Люсиль Дворак, но не собирался жениться, пока не упрочит
свое положение книготорговца в Нью-Йорке; это заняло почти три года, а тем временем он
посылал Люсиль письма, которые соперничают с письмами Лавкрафта к тетушкам своими
детальными зарисовками о жизни "шайки". Это единственные доступные нам
свидетельства другого очевидца, и они оказали огромную помощь в заполнении пробелов в
письмах Лавкрафта и в завершении общей картины.
До прибытия в город Лавкрафта клуб Калем существовал в зачаточной - и безымянной -
форме; Кляйнер, Мак-Нил и, возможно, Мортон, видимо, время от времени встречались друг
у друга на дому. Лонг заявляет, что "было несколько небольших сходок, на которых
присутствовали трое-четверо из них", хотя уточняет, что сам не был в их числе. Очевидно,
что группа - чьим основным связующим звеном была переписка и знакомство с Лавкрафтом
- полностью сформировалась как "клуб" лишь после приезда Лавкрафта.
Фрэнк Лонг позволяет взглянуть на поведение Лавкрафта во время этих встреч:
Почти без вариантов... Говард брал на себя большую часть разговора, по крайней мере, в
первые десять-пятнадцать минут. Он опускался в мягкое кресло - похоже, в подобных
случаях он никогда не чувствовал себя непринуждённо на стуле с прямой спинкой, и я
старался держать одно особо удобное кресло незанятым до его прихода - и слова начинали
течь из него непрерывным потоком.
Похоже, он никогда не испытывал ни малейшей нужды делать паузы между словами. Не
было судорожных поисков нужного слово - неважно, сколь заумна становилась беседа. Когда
возникала нужда в неком метафизической казуистике, легко было зримо представить
ножницы, заточенные до хирургической остроты, которые которые вырезают мысли по
контуру...
В целом, разговор получался живым и довольно пестрым. Это было весьма блестящее
собрание, и дискуссии варьировались от недавних событий политической и социальной
природы до новейших книг и пьес, либо пяти-шести веков английской и французской
литературы, искусства, философии и естествознания.
Вероятно, это подходящий момент, чтобы прояснить вопрос о голосе Лавкрафта, так как
часть его нью-йоркских приятелей оставили нам свои впечатления о нем. Ниже мы увидим,
как Харт Крейн упоминает "тонкоголосого супруга" Сони, и, похоже, в целом, все сходились
на том, что его голос действительно высоковат. Соня дает более подробное описание:
Его голос был чистым и звонким, когда он читал вслух или произносил лекцию, но
становился тонким и пронзительным при обычном разговоре и отчасти звучал как
фальцет, хотя, читая любимые стихотворения, он как-то заставлял его ровно и глубоко
резонировать. Так же при пении его голос, хотя и не слишком сильный, звучал очень мило. Он
никогда не исполнял современных песенок - лишь самые любимые древностью не менее
половины столетия.
Описание Уилфреда Блэнча Тальмана менее лестно:
Его голос был однообразным и чуть гнусавым, что порой полагают характерной
новоанглийской чертой. Когда он громко смеялся, раздавалось грубое кудахтанье, которое
портило впечатление от его улыбки, и непосвященным мог показаться смехом отшельника в
исполнении скверного актера. Товарищи избегали любых попыток добиться при разговоре с
ним чего-то кроме улыбки - настолько неприличен был результат.
Клуб Калем начал встречаться еженедельно по вечерам в четверг, хотя позднее встречи
переместились на среды, поскольку у Лонга были вечерние занятия в УНЙ. Именно после
одной такой встречи Лавкрафт начал усердное, хотя и бессистемное исследование
достопримечательностей мегаполиса. В четверг, 21 августа, компания встретилась в доме
Керка на 106-ой улице. Посиделки закончились в 1.30 ночи, и компания отправилась по
домам вдоль Бродвея, делая остановки возле различных станций метро и надземки. В итоге
остались лишь Керк и Лавкрафт, которые продолжили путь до конца 8-ой Авеню и через
Челси в Гринвич-Виллидж, осматривая осколки колониального периода (существующие по
сю пору) вдоль Гроув-Корта, Патчин- и Миллиган-Плейс и Минетта-лейн. Был почти рассвет,
но они продолжали идти - вниз по (ныне по большей части снесенному) "колониальному