кампуса университета Брауна, и спрашивала Лавкрафта, брать ли ее. Он ответил новым
почти истерическим письмом:
Ух, ты!! Бац!! Ура!! Ради Бога, хватай квартиру без секунды задержки!! Я не могу поверить
- это слишком хорошо, чтобы быть правдой!... Кто-нибудь, разбудите меня, прежде чем сон
станет столь реальным, что я не вынесу пробуждения!!!
Брать ее? Ну, еще бы!! Не могу писать связно, но тотчас, как только смогу, займусь
упаковкой вещей. Барнс возле Брауна! До чего глубоко я смогу вдохнуть воздух после всего
здешнего инфернального зловония!!!
Я привожу отрывки из писем в таком объеме (а некоторые из них продолжают в таком
духе целыми страницами), чтобы показать, насколько близко к пределу должен был
подойти Лавкрафт. Два года он пытался сделать хорошую мину при плохой игре, пытался
убедить Лилиан - и, возможно, себя, - что его приезд в Нью-Йорк не был ошибкой... но как
только возникла перспектива вернуться домой, он ухватился за нее с готовностью, которая
выдает глубины его отчаяния.
Главным вопросом, конечно же, было, где поместится Соня - или, возможно, поместиться
ли она вообще. В письме от 1 апреля Лавкрафт мимоходом замечает: "С Г всецело одобряет
переезд - получил от нее вчера удивительно сердечное письмо"; а пять дней спустя он
коротко добавляет: "Я надеюсь, она не рассматривает переезд в слишком печальном свете -
или как нечто, достойное критики с позиции лояльности & хорошего такта". Я не знаком с
точным контекстом или скрытым смыслом этого замечания. Примерно неделю спустя
Лавкрафт рапортует Лилиан, что "С Г оставила немедленный бостонский план, но по всей
вероятности будет сопровождать меня в Провиденс", - пускай это всего-навсего означало,
что она вернется в Бруклин, чтобы помочь ему упаковаться, а затем проводит его в
Провиденс, что помочь обустроиться в новой квартире; определенно, в тот момент и речи
не шло об ее проживании или работе в Провиденсе.
И все же подобная перспектива явно время от времени рассматривалась - по крайней
мере, Соней, а, возможно, и Лавкрафтом. Она цитирует строчку из рассказа "Он" ("я...
оттягивал возвращение домой, к своей родне, чтобы не показалось, что я приполз обратно
после постыдного поражения"), которую Кук приводит в своих воспоминаниях, и колко
добавляет: "Это только часть правды. Он желал больше всего на свете вернуться в
Провиденс, но еще и желал, чтобы я с ним поехала, и этого я не могла сделать, поскольку
там не было для меня подходящих вакансий; то есть, соответствующих моим способностям
и моим потребностям". Возможно, к этому критическому периоду относится самый
драматичный отрывок из ее воспоминаний:
Когда он больше не мог выносить Бруклин, я - сама - предложила ему вернуться в
Провиденс. Он сказал: "Если мы сможем с тобой вдвоем вернуться и жить в Провиденсе,
благословенном городе, где я был рожден и взращен, я уверен, что буду счастлив". Я
согласилась: "Я бы ничего так не хотела, как жить в Провиденсе, если бы я могла найти
там работу, но в Провиденсе нет той рыночной ниши, которую я могу заполнить". Он
вернулся в Провиденс один. Я приехала гораздо позднее.
Г.Ф. в то время жил в большой комнате-студии, где делил кухню с еще двумя жильцами.
Его тетя миссис Кларк имела комнату в том же доме, тогда как миссис Гэмвелл, более
молодая тетя, жила в другом месте. Далее у нас была беседа с тетушками. Я предложила
снять дом побольше, нанять хорошую прислугу, оплачивать все расходы, чтобы обе
тетушки жили с нами, ничего не тратя или, по крайней мере, тратя гораздо меньше, но
живя гораздо лучше. Мы с Г.Ф. действительно договорились об аренде подобного дома с
правом его покупки, если он нам понравится. Г.Ф. пришлось бы занять одну его часть под
свой кабинет и библиотеку, а я бы заняла другую часть под свое собственное деловое
предприятие. Тогда же тетушки вежливо, но твердо информировали меня, что ни они, ни
Говард не могут позволить, чтобы жена Говарда зарабатывала на жизнь в Провиденсе.
Так-то вот. Теперь-то я все о нас поняла. Гордость предпочла страдать молча - как их, так
и моя.
С этим рассказом немало проблем. Во-первых, ясно, что не Соня была тем, кто "предложил
ему вернуться в Провиденс", иначе Лавкрафт не повторял бы Лилиан без конца, что Соня
одобряет переезд. Во-вторых, невозможно точно определить, когда произошла эта "беседа"
в Провиденсе. Далее Соня сообщает, что она сперва соглашалась на работу в Нью-Йорке
(видимо, оставив место в кливлендском "Halle's"), чтобы быть поближе к Лавкрафту и,
возможно, проводить выходные в Провиденсе, но затем получила предложение из Чикаго,
которое было слишком хорошим, чтобы от него отказаться. Поэтому она попросила
Лавкрафта вернуться на пару дней в Нью-Йорк, чтобы проводить ее; и Лавкрафт
действительно ненадолго вернулся в Нью-Йорк в сентябре, хотя Соня утверждает, что
отправилась в Чикаго в июле. Значит, есть возможность, что беседа в Провиденсе имела
место в начале лета. Замечание Сони, что она приехала в Провиденс "гораздо позднее",
может означать, что она приехала туда лишь несколько лет спустя - быть может, даже в
1929 г., поскольку лишь тогда была начата (по инициативе Сони) реальная процедура
развода.
Критический момент - это "гордость", упомянутая Соней. Здесь мы видим столкновение
культур и поколений во всей его красе: с одной стороны энергичная, возможно, даже
властная деловая женщина, старающаяся спасти свой брак, взяв дело в собственные руки, а
с другой - обнищавшие викторианские матроны, которые не могут "позволить"
социальной катастрофы - чтобы жена их единственного племянника устроила магазин и
содержала их самих в том городе, где род Филлипсов по-прежнему воспринимается как
нечто вроде местной аристократии. Точная формулировка комментария Сони
примечательна: в ней содержится намек, что тетушки могли и примириться с магазином,
открой она его где-то еще, кроме Провиденса.
Стоит ли критиковать тетушек за их поведение? Определенно, многие из нас, те, кто
верит, что добывание денег - высочайшее моральное благо, доступное людям, сочтут его
абсурдным, непостижимым и классово оскорбительным; но 1920-е годы в Новой Англии
были временем, когда стандарты приличия ценились больше, чем высокий доход, а
тетушки просто придерживались правил поведения, в соответствии с которым прожили
всю свою жизнь. Если кого-то и стоит критиковать, так это Лавкрафта; был ли он согласен
с тетушками по этому вопросу или нет (а вопреки его викторианскому воспитанию, мне
кажется, что согласен он не был), ему следовало чуть настойчивее выражать собственные
интересы и поработать посредником для достижения какого-то компромисса. Вместо того
он, похоже, праздно стоял в стороне, позволяя тетушкам принимать все решения за него.
Честно говоря, вполне может статься, что на самом деле Лавкрафт мечтал, чтобы этот брак
наконец закончился - или, по крайней мере, был вполне согласен продолжать его только по
переписке, каким он действительно будет на протяжении нескольких следующих лет. Все,
о чем он мечтал, - это попасть домой; Соня могла приезжать в гости и сама.
Как же нам оценивать двухгодичную супружескую авантюру Лавкрафта? Определенно,
достаточно упреков было обращено ко всем ее сторонам: к теткам - за холодное отношение
к этому браку и неспособность поддержать финансово или морально бедствующую
супружескую пару; к Соне - за идею, что она может переделать Лавкрафта в соответствии
со своими желаниям; и, разумеется, к самому Лавкрафту - за то, что он, в общем и целом,
оказался
беспечным,
бесхребетным,
эмоционально
незрелым
и
финансово
некомпетентным. По первому пункту у нас есть только косвенные доказательства; но
последние два давайте рассмотрим более внимательно.
Из воспоминаний Сони становится ясно, что она видела в Лавкрафта своего рода сырой
материал, которым она собиралась придать желаемые очертания. Тот факт, что великое
множество женщин вступают в брак с подобными убеждениями, нельзя считать слишком
смягчающим обстоятельством. По сути, она желала полностью переделать его личность -
якобы для его же блага, но в действительности, чтобы сделать его более удобным для нее
самой. Она открыто заявляла, что организовала первую встречу Лавкрафта с Лавменом,
чтобы "вылечить" Лавкрафта от его расовых предубеждений; определенно, было бы
неплохо, если бы она в этом преуспела, но это явно оказалось ей не по силам. Касаясь же
прозвищ "Сократ" и "Ксантиппа", она отмечает свою веру в "сократовы мудрость и гений"
Лавкрафта и далее пишет:
Вот что я чувствовала в нем и надеялась со временем очеловечить его дальше, направляя
его к брачной стезе истинной любви. Боюсь, что оптимизм и излишняя самоуверенность