Сатампре Зейросе", Лавкрафт опередил Смита в печати. Смит также придумал "Книгу
Эйбона", которую Лавкрафт часто упоминал. Можно предположить, что Смит, возможно,
не придумал бы бога и книгу без примера Лавкрафта; на самом деле, вполне могло
статься, что именно пример Лавкрафта поощрил Смита писать, хотя собственно работы
Лавкрафта, кажется, не оказали на Смита ощутимого влияния.
Тем не менее, Лавкрафт хорошо знал, что он сам заимствовал у Смита. Разуверяя
Роберта Э. Говарда в реальности своей мифологии, он замечает: "Кларк Эштон Смит
кладет начало другой поддельной мифологии, вращающейся вокруг черного, косматого
бога-жабы "Цаттогвы"..." Сам Смита несколько лет спустя, отмечая, как много авторов
позаимствовало изобретенные им элементы, замечает Дерлету: "Такое ощущение, что я
кладу начало мифологии". Смит, конечно, отвечал Лавкрафту взаимностью, упоминая его
изобретения в своих рассказах. Большинство аллюзий на Мифы появляются в рассказах
его гиперборейского цикла.
Не менее активен был и Огюст Дерлет. Еще в 1931 г. ему пришло в голову, что
развивающейся псевдомифологии нужно дать название; и он предложил (ну надо же!)
"Мифологию Хастура". Хастур только один раз был упомянут в "Шепчущем во тьме" (и из
текста даже не ясно, является ли этот Хастур существом, как в произведении Амброуза
Бирса, который его изобрел, - или местом, как в работе Роберта У. Чемберса, который
заимствовал его у Бирса); но, как покажут последующие события, Дерлет был очарован
этим именем. Лавкрафт - который так и не дал своей псевдомифологии названия, кроме
случаев, когда он, довольно беспечно, называл ее "циклом Архэма" или "Йог-Сототерии" -
мягко высмеял его идею:
Неплохая идея окрестить этот мой Ктулхуизм & Йог-Сототерию "Мифологией
Хастура" - хотя, на самом деле, это у Мейчена & Дансени & других, а не от Бирса-Чемберса,
я подцепил свою постепенно усложняющуюся сборную солянку из теогонии - или
демоногонии. По зрелому размышлению, моя чепуха, похоже, больше напоминает Чемберса,
чем Мейчена & Дансени - хотя писать ее я начал намного раньше, чем вообще заподозрил,
что Чемберс писал страшные истории!
Конечно, для последующей репутации Лавкрафта было бы лучше, если бы "Мифы
Ктулху" не пошли в том направлении, в котором они пошли; но эти разработки - под
эгидой Дерлета - кардинальным образом отличались от того, что происходило при жизни
Лавкрафта, Лавкрафт не может нести за них ответственности. Этот феномен нам
предстоит подробнее рассмотреть ниже.
К концу 1930 г. Лавкрафт получил известие от Генри Сент-Клера Уайтхеда (1882-1932),
известного "бульварного" автора, который обильно публиковался в "Adventure", "Weird
Tales", "Strange Tales" и других журналах. Уайтхед был уроженцем Нью-Джерси, который
был в Гарварде в одном классе с Фрэнклином Делано Рузвельтом; позже он получил в
Гарварде степень доктора философии, какое-то время проучась у Сантаяны. В 1912 г. он
был рукоположен в дьяконы Епископальной Церкви и служил в приходах в Коннектикуте
и Нью-Йорке. Конец 1920-х гг. застал его архидиаконом на Виргинских островах, чей
местный колорит он широко использовал в своих страшных рассказах. К 1930 г. он стал
приходским священником в Данедине, Флорида.
Изысканные, интеллигентные сочинения Уайтхеда - один из немногих литературных
"событий" "Weird Tales", хотя нехватка силы и глубины и недостаток оригинальности не
принесли им большого числа современных поклонников. И все же два его сборника,
"Jumbee and Other Uncanny Tales" (1944) и "West India Lights" (1946), содержат несколько
неплохих вещей. Не совсем понятно, что произошло с перепиской Лавкрафта с Уайтхедом;
похоже, она нечаянно была уничтожена. Не сохранилось также и никаких писем Уайтхеда
к Лавкрафту. Тем не менее, известно, что эти два стали верными друзьями и питали
большое уважение друг к другу - и как к авторам, и как к человеческим существам. Ранняя
смерть Уайтхеда была одной из трагедий, омрачивших последние годы жизни Лавкрафта.
Другим важным корреспондентом стал Джозеф Вернон Ши (1912-1981). Лавкрафт,
вероятно, был позабавлен, прочитав письмо Ши в колонке писем "Weird Tales" за октябрь
1926 г.: "мне всего тринадцать лет, но, по-моему, Weird Tales - самый лучший журнал,
который когда-нибудь издавался". Но Ши не набрался достаточно храбрости, чтобы
написать самому Лавкрафту, вплоть до 1931 г.; правда, когда он это, наконец, сделал
(прислав письмо через "Weird Tales"), быстро завязалась сердечная и многословная
переписка - во многих отношениях одна из самых интересных среди позднейших циклов
писем Лавкрафта, пусть даже местами - неприятно расистская и милитаристкая по
содержанию. Ши был грубоват и по молодости несколько самоуверен в выражении своих
взглядов
и
часто
вдохновлял
Лавкрафта
на
страстную
и
увлекательную
контраргументацию.
Другим молодым человеком, который в 1931 г. попал в поле зрения Лавкрафта, был
Роберт Хейвард Барлоу (1918-1951). Лавкрафт, впервые получив письмо от Барлоу,
определенно, не понял, что его новому корреспонденту всего тринадцать лет, так как
Барлоу был на удивление зрел для своего возраста; пускай его основным хобби было
подростковое увлечение бульварным чтивом, он был весьма начитан в литературе
ужасов и и с энтузиазмом проявлял несметное множество других интересов, от игры на
пианино до живописи, печатного дела и разведения кроликов. Барлоу родился в Канзас-
Сити (Миссури) и провел большую часть юности в Форт-Беннинге (Джорджия), где
служил его отец, полковник Э.Д. Барлоу; около 1932 г. полковник Барлоу получил
увольнение по состоянию здоровья и вместе с семьей перебрался в маленький городок
Де-Лэнд в центральной Флориде. Позднее семейные проблемы вынудили Барлоу
перебраться в Вашингтон (округ Колумбия), а затем - Канзас.
Лавкрафт был очарован Барлоу, хотя в течение первого года их переписка была
довольно формальна и поверхностна. Он оценил рвение подростка и его
многообещающую талантливость и поддерживал его юношеские попытки писать
страшные рассказы. Барлоу проявлял больше интереса к чистой фэнтези, чем к
сверхъествественному ужасу, и его эталонами были лорд Дансени и Кларк Эштон Смит;
он так любил Смита, что окрестил чулан, где хранил отборнейшие образчики из своей
коллекции мистической литературы, "Склепами Йох-Вомбиса". Эта страсть к
коллекционирования - не только изданных вещей, но и рукописей - позднее окажется
настоящей находкой.
Узнав Барлоу получше, Лавкрафт разглядел в нем вундеркинда, подобного Альфреду
Гальпину; и в этом он, возможно, не был так уж сильно неправ. Это правда, что Барлоу
чересчур разбрасывался и с трудом мог сосредоточиться на чем-то одном (так что в итоге
его реальные достижения, сделанные до смерти Лавкрафта, выглядят довольно бледно);
но со временем он прославился в совершенно иной области - мексиканской антропологии
- и его ранняя смерть лишала мир прекрасного поэта и ученого. Лавкрафт не ошибся,
назначив Барлоу своим литературным душеприказчиком.
Теперь мы можем уделить некоторое внимание переписке Лавкрафта в целом; с тех пор,
как он стал фокусной точкой фантастического фандома 1930-х гг., она только росла. Сам
он обращается к этому вопросу в письме к Лонгу конца 1930 г.:
Что касается списка корреспондентов Дедули - что ж, сэр, я признаю, что он остро
нуждается в сокращении... и все же, с чего начать? Пара фигур из былых времен,
действительно, прекратила бомбардировку, но прирост, кажется, чуть превышает
убыль. За последние пять лет постоянными дополнениями стали Дерлет, Уондри,
Тальман, Дуайер, [Вудберн] Харрис, Вейсс, Говард и (возможно) Уайтхед; из них Дерлет
част, но не пространен, Уондри редок в последнее время, Тальман умерен, Дуайер
многословен, но нечаст, Говард массивен и умерен, Вейсс энциклопедичен, но очень нечаст,
а Харрис пространен и част. Ортон, Манн и Коутс недостаточно интенсивны и не
считаются. Мне ничего не приходит в голову, кроме как в качестве паллиативной меры
немного урезать Харриса.
Этот список, конечно, не включает его давних коллег по самиздату - Мо, Эдварда Х.
Коула, Гальпина (вероятно, к тому времени нечастого) и самого Лонга. Рутинной
самиздатовской переписке, конечно, пришел конец, но Лавкрафт, вероятно, сильно
преуменьшал, говорил, что "прирост, кажется, чуть превышает убыль". В конце 1931 г.
число его регулярных корреспондентов, по его оценкам, колебалось между пятьюдесятью
и семидесятью пятью. Но цифры не говорят всего. Создается впечатление, будто
Лавкрафт - возможно, под влиянием своей развивающейся философии - участвовал во все
более многословных спорах со множеством знакомых. Я уже упоминал письмо на