исследователей. Эти письма были приписаны Лавкрафту Ларри Фарсачи, редактором
фэнзина "Golden Atom", который перепечатал их в декабрьском номере 1940 года.
Из разоблачения фиктивности этих писем вытекают несколько следствий. Оба письма
Огастеса Т. Свифта бурно хвалят Френсис Стивенс (псевдоним Гертруды Беннетт), хотя
Свифт и считает ее мужчиной. Ее выдающиеся работы, "Цитадель страха" (1918 г.) и
"Claimed" (1920 г.), действительно могли понравиться Лавкрафту; но теперь нам нужны
иные доказательства, чтобы подтвердить, что Лавкрафту они нравились. (К большому
сожалению, обложки этих романов при переиздании были снабжены цитатами из писем
Свифта, приписанных Лавкрафту!)
До сих пор не совсем понятно, почему Лавкрафт решил вновь взяться за перо именно
тогда. Возможно, потому что его поэзию в любительской прессе поливали бранью, как
устарелую и безжизненную? Если Лавкрафт ожидал для своей прозы лучшего приема, в
целом его ждало разочарование. В коротких критических заметках к его рассказам
товарищи пели ему хвалу, однако многие самиздатовцы, малочувствительные к
сверхъестественным темам, находили его рассказы еще более невыносимыми, чем стихи.
Есть ли здесь связь с его неудачной попыткой попасть в армию, которая случилась всего
за месяц до того, как он напишет "Склеп"? Не стоит увлекаться кухонным психоанализом,
почти не имея на руках доказательств; достаточно сказать, что к счастью для литературы
Лавкрафт в итоге осознал, что именно беллетристика, а не поэзия и не документалистика,
- его призвание. Уже первые его рассказы многообещающи - они авангард знаменитых
работ последнего десятилетия его жизни.
В "Склепе" ["The Tomb"] рассказчик повествует о своей одинокой и замкнутой жизни:
"Мое имя - Джервас Дадли, и с самого раннего детства я был мечтателем и фантазером".
Его рассказ немедленно вызывает у нас подозрения, так как герой признается, что
заключен в сумасшедший дом; однако Дадли верит - и рассказ подтверждает его веру в то,
что "четкой границы между реальным и нереальным не существует". В лесистой лощине
неподалеку от своего дома Дадли обнаруживает фамильный склеп семьи Хайдов, живших
в поместье неподалеку. Поместье сгорело дотла во время грозы, хотя в пламени погиб
всего один человек. Склеп производит на Дадли необыкновенное впечатление, и он
часами бродит вокруг него. Тот закрыт, но дверь "по крайне мрачной манере полувековой
давности была неплотно заперта тяжелыми железными цепями и висячими замками".
Дадли решает во что бы то ни стало попасть внутрь, но он слишком юн и слаб, чтобы
взломать замок (на тот момент ему всего десять лет).
Мало-помалу Дадли начинает выказывать странные привычки - например, упоминать о
разных древностях, о которых никак не мог узнать из книг. Однажды ночью, лежа под
деревьями, он слышит призрачные голоса внутри склепа. Он не говорит, о чем шла
"беседа", но, вернувшись домой, отправляется прямиком на чердак, где в полусгнившем
комоде находит ключ от склепа.
Дадли немало времени проводит в склепе. Теперь с ним происходит новая чудная
перемена: до того замкнутый одиночка, по возвращении из склепа он ведет себя, словно
после "бурной пирушки". А однажды он с "явственным пьяным пафосом" декламирует
застольную песню в георгианском духе, которая "не записана ни в одной книге". Также у
него появляется страх перед грозами.
Родители Дадли, встревоженные все более странным поведением сына, нанимают
"шпиона" для слежки за ним. Один раз Дадли кажется, что соглядатай видел, как он
выходил из склепа, но тот говорит его родителям, что Дадли провел ночь рядом со
склепом. После этого Дадли, убежденный, что его охраняет некая сверхъестественная
сила, теряет всякий страх и осторожность. Однажды ночью, когда в небе гремит гром,
подойдя к склепу, он видит особняк таким, каким тот был в былые дни. Идет бал, и гости
в напудренных париках подъезжают к особняку в каретах. Но раскат грома прерывает
"свинскую попойку"; вспыхивает пожар. Герой приходит в себя, удерживаемый двумя
мужчинами. Люди утверждают, что Дадли провел всю ночь снаружи склепа и в качестве
доказательства показывают на нетронутый заржавленный замок. Дадли увозят в
сумасшедший дом. Слуга, посланный в склеп, обнаруживает внутри фарфоровую
миниатюру с инициалами "Дж. Х." - человек на ней мог бы быть близнецом Дадли. "На
мраморной плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб, на чьей потускневшей от
времени табличке имелось только имя "Джервас". В том гробу и в том склепе меня и
обещали похоронить".
Вот что Лавкрафт рассказывает о происхождении этой истории:
...однажды июньским днем в 1917 [году] я шел по кладбищу Свон-Пойнт со своей тетей и
вдруг увидел обветшалую могильную плиту, на чьей аспидной поверхности тускло
проступали череп и скрещенные кости; дата, 1711, все еще была ясно видна. Это
заставило меня задуматься. Вот связь с моей любимой эпохой париков - тело человека,
который носил алонжевый парик и, возможно, читал первые листки "Спектейтора". Здесь
покоится человек, который жил во времена мистера Аддисона и который легко мог
встретить мистера Драйдена, очутись он в нужной части Лондона в нужный час! Ну,
отчего я не могу поговорить с ним и поближе узнать жизнь моей любимой эпохи? Что же
покинуло его тело, раз оно больше не может говорить со мной? Я долго глядел на могилу, а
на следующий вечер начал свой первый рассказ из нового цикла - "Склеп"...
Я не нашел данного конкретного надгробья, но оно вполне могло принадлежать одному
из предков Лиллиан Д. Кларк (или ее супруга), если именно она сопровождала Лавкрафта
на кладбище.
"Склеп" по ряду причин довольно необычен для творчества Лавкрафта. Во-первых,
возникают сомнения, является ли "ужас" в нем внешним или внутренним,
сверхъестественным или психологическим: одержим ли Джервас Дадли духом своего
двойника - или он все себе вообразил? По-моему, следует все-таки принять
сверхъестественное объяснение, особенно учитывая знания Дадли о прошлом (например,
об обстоятельствах погребения сквайра Брюстера в 1711 г.) и о поместье, которые ему
неоткуда было получить. Предполагается, что дух Джерваса Хайда, погибшего в огне,
который пожрал его дом, века спустя захватил чужое тело, которое, в итоге, займет
пустой гроб в фамильном склепе Хайдов.
Но тогда как объяснить нетронутый замок на склепе и тот факт, что шпион видел Дадли
не в склепе, а снаружи? Действительно ли Дадли был (как он полагал) под защитой некой
"сверхъестественной силы"? Но если он действительно входил в склеп, то как ржавый
замок мог остаться нетронутым? Слуге в финале приходится взламывать дверь.
Возможно, тело Дадли действительно проводило ночи снаружи склепа, а внутрь попадала
его душа.
Другой момент, который делает "Склеп" необычным для творчества Лавкрафта, -
степень психологической прорисовки характера Дадли. Здесь очевидно влияние По; как
Лавкрафт напишет в "Сверхъестественном ужасе в литературе", его [По] "типичный
главный
герой...
темноволосый,
красивый,
гордый,
меланхоличный,
умный,
чувствительный, непостоянный, вдумчивый, предпочитающий одиночество и подчас
немного безумный джентльмен из древней и состоятельной семьи". Начало рассказа
Лавкрафта эхом вторит "Беренике" По ("Молва приписывала нам, что в роду у нас все не
от мира сего"). Учитывая это литературное влияние, нам следует с осторожностью
подходить к подробностям биографии героя "Склепа". Когда он говорит, что
"материальное положение избавляло меня от забот о хлебе насущном", нам приходит в
голову, что Лавкрафт выражает собственные желания, однако для развития сюжета
необходимо, чтобы герой был обеспечен материально. Точно также Лавкрафт мог "по
складу характера не годиться ни для научных изысканий, ни для светских развлечений в
кругу друзей", но важно, чтобы этими чертами обладал герой. Тем не менее, в широком
смысле рассказчик отражает увлечение самого Лавкрафта георгианской эпохой и чувство
оторванности от своего времени, которое порождало это увлечение.
Уильям Фулвилер, несомненно, прав, указывая на другие литературные влияния в
"Склепе". Использование имени Хайд - явный поклон в сторону "Доктора Джекилла и
мистера Хайда" Стивенсона, ведь обе истории включают двойников. Темой психической
одержимости - к которой снова и снова будет возвращаться Лавкрафт, - в данном случае
мы, весьма вероятно, обязаны "Лигейе" По, где умершая жена героя тайно овладевает
душой его новой жены до такой степени, что та даже внешне становится на нее похожа.
Но, несмотря на все заимствования, "Склеп" - превосходная работа для человека 27 лет
отроду, который за девять лет не написал ни строчки. Лавкрафт и сам сохранял к ней