реальностью: фантастическое царство Пеганы и есть реальный мир, ибо никакого
другого в нем нет. Мы также обнаружим, что это касается большинства произведений
Лавкрафта; во всяком случае, Лавкрафт вслед за Дансени предпочитал намекать, что что
эти сказочные царства предваряли "реальный" мир по времени - т.е., они существовали в
далеком прошлом нынешнего мира. Это очевидно уже по "Полярису". В "Белом Корабле"
мы так и не узнаём, где находится Северный маяк - предположительно, он существует в
реальном мире; и все же царства, посещенные Белым Кораблем, настолько откровенно
символичны, что намеков на их реальное существование нет и даже не требуется логикой
повествования.
Я хочу рассмотреть "Улицу" (The Street; "Wolverine", декабрь 1920 г.) здесь по двум
причинам - хотя это, вероятно, наихудший рассказ Лавкрафта из всех написанных. Во-
первых, она была написана в конце 1919 г., вскоре после "Белого Корабля"; а во-вторых,
вполне возможно, что этот рассказ был навеян - хотя бы косвенно - военными притчами
Дансени, особенно из сборника "Истории Войны" (1919). Рассказ лишь в малой степени
касается сверхъестествененного и, по сути, является откровенным и грубым примером
расизма. Он начинается тяжеловесно и нескладно: "Есть те, что полагают, что предметы и
места имеют души, а есть те, что полагают, что не имеют; я не возьмусь судить, но просто
расскажу про Улицу".
Естественно, эта Улица находится в Новой Англии, поскольку "сильные и благородные
мужи", что построили ее, были "славными героями, нашими братьями по крови,
приплывшими из-за моря с Блаженных островов". То были "суровые мужчины в
островерхих шляпах", у которых были "жены в чепцах и послушные дети" и достаточно
"отваги и добродетели", чтобы "победить лес и распахать поля". Пронеслись две войны -
после первой больше не стало индейцев, а после второй "свернули старый флаг и подняли
новое Знамя с Полосами и Звездами". После этого, однако, дела приняли зловещий оборот
- с реки понеслись "странное уханье и скрежет", и "воздух уже не был таким чистым, как
раньше"; но, к счастью, "дух Улицы остался прежним". Но затем пришли "черные дни",
когда "те, что знавали прежнюю Улицу, более не узнавали ее; а многие из тех, что узнали
ее, не знали ее прежде". Дома обветшали, деревья исчезли, зато выросли "дешевые
уродливые жилища". Началась новая война, но на сей раз "лишь страх, и ненависть, и
невежество" довлели над Улицей - из-за "смуглых и мрачных" людей, которые теперь
населяли ее. Теперь здесь появились такие неслыханные места как "Булочная
Петровича", "Школа современной экономики Рифкина" и "Кафе Либерти".
Поползли слухи, что в ее домах "засели главари огромной банды террористов, готовой в
назначенный день развязать вакханалию смерти ради уничтожения Америки и всех
добрых старых традиций, которые так полюбились Улице"; эта революция должна была
произойти символично - 4-го июля. Но случилось чудо:
Ибо ни с того ни с сего, в один из ранних предрассветных часов все разрушительное
действие времени, ветров и червей наконец привело к ужасающей развязке; и после
оглушительного грохота на Улице не осталось стоять ничего, кроме пары старинных
печных труб да части крепкой кирпичной кладки. Ничто живое не выбралось из-под
обломков.
Полагаю, это доказывает, что улицы все-таки имеют души.
В письме Лавкрафт дополнительно объясняет происхождение этой истории:
Прошлогодний бунт бостонской полиции - вот то, что подтолкнуло меня к этой пробе
пера; размах и последствия подобного акта меня ужаснули. Прошлой осень было жутко
впечатляюще увидеть Бостон без синемундирников и наблюдать народных дружинников с
мушкетами, патрулирующих улицы, словно вовсю идет военная оккупация. Они ходили по
двое - с решительным видом, одетые в хаки, словно символы борьбы, что предстоит
цивилизации в ее противостоянии монстру беспорядков и большевизма.
Бостонская полиция бастовала с 8 сентября 1919 г. по середину октября. Несомненно,
это было очень неприятное событие, но в то время создание профсоюзов и забастовки
были почти единственным доступным рабочему классу способом добиться лучшей
оплаты и лучших условий труда.
Я разбираю эту дикую, параноидальную, расистскую фантазию в таких мельчайших
деталях, чтобы показать, насколько впечатляюще ужасным мог быть Лавкрафт, когда
садился на одного из своих любимых коньков - в особенности, когда брался за
стереотипные жалобы на упадок Новой Англии от от рук чужеземцев. "Улица" - ничто
иное, как прозаическая версия таких его ранних стихов, как "Падение Новой Англии" и
"Новоанглийская деревня в лунном свете": точно такое же наивное восхваление
прошлого, такое же приписывание всех зол "чужакам" (которые, похоже, потеснили
суровых англосаксов с удивительной легкостью) и, обратите внимание, даже беглое
упоминание разрушительных экономических и социальных последствий промышленной
революции. Хотя в конце 1920-х гг. он выражает желание увидеть рассказ
опубликованным в обычной прессе, он, очевидно, не прилагал к этому никаких усилий и,
в конечном итоге, включил его в список отвергнутых работ. Но тот факт, что Лавкрафт
дважды позволил напечатать его в любительской прессе (сперва в "Wolverine", а затем,
всего год спустя, в "National Amateur" за январь 1922 г.) за своей собственной подписью,
подразумевает, что, по крайней мере, на момент написания он был готов признать и этот
рассказ, и выраженное в нем мнение своими собственными.
Совсем иначе дело обстоит с "Карающим Роком над Сарнатом" ("The Doom That Came to
Sarnath"), следующим дансенианским рассказом Лавкрафта, написанным 3 декабря 1919
г. С философской точки зрения этот рассказ менее интересен, чем "Белый Корабль", но и
он - нечто большее, чем простая стилизация. В нем повествуется о стране Мнар, где
"десять тысяч лет назад" близ обширного тихого озера стоял каменный город Иб. Иб был
населен "существами, не слишком приятными на вид": они были "зеленоватого оттенка -
подобно озеру и туманам, поднимавшимся над ним... у них были вытаращенные глаза,
отвислые выпяченные губы и уши причудливой формы. И были они безголосы". Много
веков спустя новый народ пришел в Мнар и основал город Сарнат; то были первые люди в
здешних краях, "темнокожие пастухи со своими кучерявыми стадами". Они
возненавидели жителей Иба и уничтожили город вместе со всеми его обитателями,
сохранив лишь "идола, вырезанного из камня цвета озерной воды и схожего с Бокругом,
водяной ящерицей". После этого Сарнат достиг великого процветания, став "чудом из
чудес и гордостью всего человечества". Каждый год в нем праздновали разрушение Иба, и
в тысячный раз этот праздник должен был проходить с исключительной пышностью. Но
во время торжеств Сарнат вдруг был наводнен "ордой неописуемых безмолвных тварей с
зеленой кожей, вытаращенными глазами, отвислыми выпяченными губами и ушами
причудливой формы". Сарнат погибает.
Эта довольно простая история о мести внешне всем обязана Дансени. Лавкрафт полагал,
что придумал название "Сарнат" самостоятельно, но признавал, что позже обнаружил его
в одном рассказе Дансени; впрочем, это неважно. Сарнат - также и реальный город в
Индии, но Лавкрафт мог об этом и не знать. Зеленый идол Бокруга напоминает о зеленых
нефритовых богах из великолепной пьесы Дансени "Боги горы" (из "Пяти пьес").
Упоминание о трона, "сработанного из цельного куска слоновой кости - хотя никто из
живущих не ведал, откуда мог взяться столь громадный кусок", - эхо знаменитого пассажа
из "Ленивых дней на Янне" (специально отмеченного Лавкрафтом в "Сверхъестественном
ужасе в литературе") о вратах из слоновой кости, "вырезанных из единого цельного
куска!" Стиль "Карающего рока над Сарнатом" также внешне напоминает стиль Дансени,
хотя в действительности лишь обнаруживает, до какой степени Лавкрафт (подобно
многим другим подражателям) не понимал истинные причины действенности
поэтичного стиля Дансени. Описание Сарната позволяет Лавкрафту дать волю пышному,
прихотливому стилю, который, в сущности, совершенно не дансенианский:
Бесчислены были колонны дворцов - все из разноцветного мрамора - высеченные в формах
непередаваемой красоты. И в большинстве дворцов полы были мозаиками из бериллов, и
ляпис-лазури, и сардоникса, и карбунукулов и прочих отборных каменьев, да выложенными
так, что зрителю начинало казаться, что он ступает по полю редчайших цветов.
Лавкрафт, видимо, так никогда и не понял, что наиболее потрясающего эффекта
Дансени добивался не с помощью причудливой вязи слов, подобной этой - она больше
напоминает волшебные сказки Оскара Уайльда - но посредством поразительно мощных
метафор. Взгляните на дон-кихотовский подвиг короля Карнита Зо и его армии, взявших
в осаду само Время:
Но стоило ногам авангарда коснуться края холма, как Время швырнуло против них пять