лет - и года пролетели над их головами, а армия по-прежнему шла вперед, армия
постаревших людей. Но склон казался круче Королю и каждому в его армии, и они дышали
тяжелее. И Время призвало еще больше годов, и один за другим швыряло их в Карнита Зо и
его воинов. И колени армии костенели, а бороды росли и седели...
Лавкрафт в своих подражаниях Дансени почти никогда не прибегал к подобным вещам.
Но у "Карающего рока над Сарнатом" есть иные достоинства. Как ни проста его мораль,
легко заметить, что Лавкрафт изображает гибель Сарната, как вполне заслуженное
наказание за расовую ненависть его жителей к обитателям Иба и их алчность. К тому же
со временем Сарнат становится все более искусственным в своем облике, подражая миру
природы, но по сути отвергая его. У каждого дома в Сарнате было "хрустальное озерцо",
имитирующее реальное "обширное тихое озеро", которое скрывало развалины Иба. Сады
Сарната бросали вызов временам года: "Летом сады охлаждались свежим благоуханным
бризом, искусно навеваемым опахалами, а зимой прогревались спрятанными очагами, так
что в садах этих всегда царила весна". Внешне все это описано с интонацией восхваления
(или, по крайней мере, изумления), но на деле именно непомерное богатство Сарната,
здешняя иррациональная неприязнь к Ибу и порочная религия, основанная на ненависти,
и навлекли на город злой рок.
"Карающий рок над Сарнатом" впервые появляется в шотландском любительном
журнале "The Scot" (под редакцией Гэвина Т. Мак-Колла) в июне 1920 г. Мак-Колл из
Данди в то время был единственным шотландцем среди членов ОАЛП. Несомненно,
Лавкрафт всячески старался пощрять активность самиздата и за Атлантическим океаном.
"Ужасного старика" [The Terrible Old Man] (написанного 28 января 1920 г.), как правило,
не считают дансенианским рассказом, и, действительно, это ни в коей мере не история,
происходящая в неком вымышленном царстве. Здесь мы явно находимся в Новой Англии,
но, тем не менее, рассказ, вероятно, связан с некоторыми работами Дансени. Начинается
он довольно неуклюже:
Именно Анджело Риччи, Джо Чанеку и Мануэлю Сильве принадлежала затея нанести
визит Ужасному Cтарику. Этот старик живет один-одинешенек в обветшалом доме на
приморской Водяной улице, и его считают невероятно богатым и не менее дряхлым, что
составляет сочетание, невероятно привлекательное для людей той почтенной
профессии, которой посвятили себя господа Риччи, Чанек и Сильва и которую обычно
попросту именуют грабежом.
Ужасный Старик живет в Кингспорте, городке, расположенном где-то в Новой Англии. В
"далекие дни своей незапамятной юности" он был морским капитаном и, похоже, собрал
немало старинного испанского золота и серебра. С возрастом он стал очень эксцентричен,
проводя целые часы в разговорах с шеренгой бутылок, внутри которых на нитках были
подвешены кусочки свинца. В ночь запланированного ограбления Риччи и Сильва
забираются в дом Ужасного Старика, а Чанек ждет их снаружи. Из дома слышатся крики,
однако два грабителя так и не показываются; и Чанек задумывается, ни пришлось ли его
коллегам убить старика и не перерывают ли они сейчас его дом в поисках сокровищ. Но
затем в дверях показывается сам Ужасный Старик, "опирающийся на свою узловатую
трость и отвратительно ухмыляющийся". Позднее прилив выносит на берег три
искалеченных до неузнаваемости тела.
Тяжеловесный сарказм, с которым изложен сюжет, напоминает рассказы из "Книги
Чудес", которые аналогичным образом с наигранной серьезностью повествуют о
попытках грабежа, которые, как правило, плохо кончаются для злоумышленников; в
частности, "Предполагаемое приключение трех литераторов" сюжетом потрясающе
похоже на рассказ Лавкрафта.
Возможно, единственное, что интересно в "Ужасном Старике", - его место действия. Не
совсем ясно, где находится мифический городок Кингспорт; лишь позднее, в "Празднике"
(1923), он был "помещен" в Массачусетс и отожествлен с городком Марблхед. Здесь лишь
указано, что три данных грабителя "были не кингспортских кровей; они принадлежали к
тому новому разношерстному племени чужаков, чья жизнь проходит за пределами
зачарованного круга привычек и традиций Новой Англии".
Само это замечание выводит на первый план тему расизма в данном рассказе.
Замечание, определенно, двусмысленно - его можно рассматривать, и как сатиру на
замкнутость общества новоанглийских янки, и как нападки на иностранцев - однако его
расистский подтекст нельзя игнорировать. Риччи, Чанек и Сильва представляют одно из
этнических меньшинств Провиденса - итальянцев, поляков и португальцев. Едва ли
следует сомневаться, что Лавкрафт получил некоторое удовольствие, живописуя
расправу с этими тремя преступниками.
"Ужасный Старик" - самый короткий из страшных рассказов Лавкрафта (за
исключением его стихов в прозе) и - вопреки попытке одного современного критика
прочесть его в мифологическом и психоаналитическом ключе - на самом деле ничего
особенного из себя не представляет. Он впервые увидел свет в "Tryout" С.У. Смита за июль
1921 г.
Следующий из "дансенианских" рассказов Лавкрафта - "Дерево" [The Tree], написанное
где-то в первой половине 1920 г.: в хронологиях произведений Лавкрафта его
традиционно ставят после "Ужасного Старика" (28 января) и до "Кошек Ультара" (15
июня). Рассказ описывает состязание, устроенное "тираном Сиракуз" между двумя
великими скульпторами, Калосом и Мусидом; они должны высечь для тирана статую
богини Тихе. Эти скульпторы - близкие друзья, но ведут разную жизнь: пока Мусид
"кутил по ночам в веселых домах Тегеи", Калос предавался дома тихим размышлениям.
Они приступают к работе над своими статуями, но здоровье Калоса постепенно
ухудшается, и, вопреки непрестанной заботе Мусида, он умирает. Мусид по умолчанию
выигрывает конкурс, но вместе со своей статуей погибает, когда на его дом внезапно
обрушивается странное оливковое дерево, выросшее на могиле Калоса.
В рассказе явно намекается на то, что Мусид, при всей своей мнимой преданности другу,
отравил Калоса и сам стал жертвой сверхъестественного мщения. Именно это Лавкрафт и
пишет, когда рассказ в следующем году обсуждается в Транс-атлантическом Сплетнике:
Касательно "Дерева" - м-р Браун находит развязку недостаточной, но я сомневаюсь,
может ли рассказ такого типа иметь более очевидную разгадку. Искомый
кульминационный эффект - всего лишь подчеркивание (равное первому прямому намеку)
того факта, что нечто таится за простыми событиями рассказа; что растущее
подозрение, что Мусид злодей, а Калос посмертно ему отомстил, имеет основание.
Провозглашается то, что до сего момента вызывало сомнения - показывается, что
деяния Природы не обмануты человеческим лицемерием и зрят нечестивость под маской
внешней добродетели. Весь мир полагает Мусида образцом братской верности и
преданности, хотя в действительности он отравил Калоса, когда его лавры оказались в
опасности. Разве тегейцы не возвели Мусиду храм? Но вопреки всем этим заблуждениям
деревья - мудрые деревья, посвященные богам, - шепчут, открывая правду полуночному
путнику, и многозначительно повторяют вновь и вновь "Oida! Oida!" Итак, вот
единственная развязка, которой может обладать столь загадочная история. ("Защита
по-прежнему открыта!")
Отсутствие у этого рассказа существенной связи с работами Дансени можно соотнести с
тем фактом, что основной сюжет возник более чем за год до того, как Лавкрафт прочел
Дансени. В августовском письме 1918 г. к Альфреду Гальпину Лавкрафт очерчивает
сюжет "Дерева", сообщая, что он к тому времени уже был "давно задуман, но так и не
воплощен в литературной форме"; он откладывал написание рассказа, поскольку явно
считал, что Гальпин явно опередил его, использовав идею "живого дерева" в собственном
рассказе "Marsh-Mad". Изложенный сюжет в общих чертах идентичен рассказу, который в
итоге имеем, - за исключением того, что в финале "дерево находят вырванным с корнем -
так словно корни сами собой перестали держаться за землю - и под массивным стволом
лежит тело верного друга усопшего - раздавленное насмерть & с выражением самого
невыразимого ужаса на лице".
Что не упоминается в пересказе сюжета - это древнегреческий антураж рассказа; но и
этот момент вряд ли позаимствован у Дансени - разве что косвенно, поскольку в
атмосфере многих ранних работ Дансени есть нечто греческое или античное.
Откуда бы ни взялись греческий антураж и атмосфера, Лавкрафт справляется с ними
умело; многолетнее изучение им древней истории принесло свои плоды в этом приятном
и элегантно написанном коротком рассказе. Имена скульпторов - Калос ("прекрасный"
или "красивый") и Мусид ("сын Муз(ы)") - уместны, пускай это и не реальные греческие