пафоса. "Странствия Иранона" действительно полны драматического пафоса. Юный певец
по имени Иранон приходит в гранитный Телот; он говорит, что он ищет свой далекий
дом, Эйру, где был принцем. Люди Телота, чьи жизни лишены красоты, принимают
Иранона не слишком благосклонно и отправляют его работать в мастерской сапожника.
Он встречает мальчика по имени Ромнод, который точно также мечтает о "теплых рощах
и далеких краях красоты и песен". Ромнод думает, что близкий Оонай, город лютней и
танцев, может быть Эйрой Иранона. Иранон сомневается, но идет туда с Ромнодом. Это
действительно не Эйра, но двое странников находят здесь добрый прием. Иранон
заслуживает славу своим пением и игрой на лире, а Ромнод знакомится с более грубыми
радостями выпивки. Проходят годы; Иранон словно бы не стареет, продолжая надеяться,
что однажды найти Эйру. Ромнод в конце концов умирает посреди пира, и Иранон
покидает город и продолжает свои поиски. Он приходит к "убогой лачуге дряхлого
пастуха" и спрашивает его об Эйре. Пастух с любопытством глядит на Иранона и отвечает:
О, путник, я и вправду слышал об Эйре и о других городах, что ты назвал, но они приходят
ко мне издалека, из пустынных просторов прожитых лет. Я слышал их в детстве, из уст
товарища по играм, от сына бедняка, склонного к странным мечтаниям, что, бывало,
сочинял длинные сказки о луне и цветах и о западном ветре. Мы частенько смеялись над
ним, ибо знали его с самого рождения, хотя он и воображал себя сыном Царя.
В сумерках люди видели, как дряхлый старик тихо ушел в сторону зыбучих песков. "Той
ночью толика юности и красоты умерла в этом древнем мире".
Возможно, в этой истории есть определенная сентиментальность - так же как и
некоторый социальный снобизм (ведь Иранон не смог вынести открытия, что он не
принц, а сын простого бедняка), - но основная тема, тема смерти мечты, подана с большой
силой и искусностью. До известной степени, "Странствия Иранона" - зеркальный двойник
"Целефаиса": если Куранес умирает в реальном мире, только чтобы попасть в мир своих
детских фантазий, то Иранон умирает из-за того, что неспособен сохранить иллюзию
реальности своих фантазий.
Не считая мелодичного языка, "Странствия Иранона" не несут печати сходства с какой-
то конкретной работой Дансени и, возможно, являются самым оригинальным среди
дансенианских подражаний Лавкрафта. Рассказ долго не выходил в печати. Лавкрафт
хотел опубликовать его в собственном "Консерваторе" (чей последний номер вышел в
июле 1919 г.), но следующий номер журнала увидел свет только в марте 1923 г., и к тому
времени Лавкрафт, очевидно, передумал его публиковать. Он пролежал в рукописи, пока
наконец не был напечатан в журнале "Galleon" за июль-август 1935 г.
Последний откровенно дансенианский рассказ Лавкрафта - это "Другие боги" [The Other
Gods] (14 августа 1921 г.). "Боги земли" покинули свою любимую гору Нгранек и
удалились в "неведомый Кадат в холодной пустоши, куда не ступала нога человека"; так
повелось с тех пор, как человек из Ультара по имени Барзай Мудрый попытался
взобраться на Нгранек, чтобы взглянуть на них. Барзай был очень сведущ в "семи тайных
книгах Хсана" и в "Пнакотических манускриптах из далекого, скованного морозом
Ломара" и так много узнал о богах, что захотел увидеть их танцы на вершине Нгранека.
Свое дерзкое путешествие он предпринимает на пару с приятелем, жрецом Аталом.
Несколько дней они карабкаются на крутую гору, и, когда приближаются к ее закрытой
облаками вершине, Барзаю чудится, что он слышит богов; и он удваивает свои усилия,
оставляя Атала далеко позади. Ему кажется, что он действительно видит богов земли, но
вместо того это " Другие боги! Другие боги! Исчадия надземного ада, что стерегут
слабосильных богов земли!" Барзай исчезает ("Милосердные боги земли, я падаю в небо!")
и больше никто его не видит.
"Другие боги" - нравоучительный пример гордыни и не особенно интересен. Дансени
неоднократно обращался к этой теме в своих работах; например, в "Бунте домашних
божеств" (из "Богов Пеганы") скромные божества Эймес, Занес и Сегастрион заявляют:
"Ныне мы играем в игры богов и убиваем людей ради своего удовольствия, и мы выше
богов Пеганы". Но, хотя они и боги, их ждет суровая месть от рук богов Пеганы.
Несколько интересней "Другие боги" тем, что устанавливают четкую связь с другими
дансенианскими рассказами Лавкрафта. Упоминание Пнакотических манускриптов
связывает рассказ с до-дансенианским "Полярисом"; упоминание Ультара - с "Кошками
Ультара", где Атал уже появлялся перед читателями в качестве сына трактирщика.
Подобное на самом деле уже наблюдалось в прочих рассказах: в "Странствиях Иранона"
бегло упоминается Ломар ("Полярис"), а также Траа, Иларнек и Кадатерон ("Карающий
рок над Сарнатом"). Единственные рассказы, лишенные подобной взаимосвязи, - это
"Белый Корабль" (откровенная аллегория), Дерево" (действие развивается в Древней
Греции) и "Целефаис", где в центре истории - разница между реальным миром Суррея и
царством Целефаиса (плодом воображения Куранеса).
Это словно бы намекает на то, что действие дансенианских рассказов (включая
"Полярис") разворачивается в неком вымышленном царстве; но следует заметить, что это
царство преподносится, систематично и последовательно, как расположенное не в "мире
снов" (историй о снах среди этих работ нет, отчасти за исключением "Поляриса" и
"Целефаиса"), но в далеком прошлом Земли. Я уже указывал, что упоминание в
"Полярисе" "двадцати и шести тысяч лет" датирует историю 24 000 до н.э. Другие
дансенианские рассказы следуют тем же путем: Иб (из "Карающего Рока над Сарнатом")
стоял, "когда мир был юным"; "Другие Боги", упоминая Ломар и Ультар, относят
последний (а значит и "Кошек Ультара") к земной праистории; тоже самое делают и
"Странствия Иранона", упоминая Ломар в одном тексте с городами, названными в
"Карающем Роке над Сарнатом" (вспомните также последнее предложение "Странствий
Иранона": "Той ночью толика юности и красоты умерла в этом древнем мире").
Чему же Лавкрафт научился у Дансени? Ответ не столь очевиден, как может показаться,
так как на ассимиляцию влияния Дансени у него ушло несколько лет, и некоторые из
наиболее интересных и важных аспектов этого влияния проявятся в рассказах, уже не
имеющих внешнего сходства с творчеством Дансени. Однако один урок уже можно
подытожить, использовав несколько упрощенную формулировку самого Лавкрафта из
"Сверхъестественного ужаса в литературе": "Скорее, красота, а не ужас, - основная нота
работ Дансени". Если до 1919 г. - за исключением "Поляриса" и нефантастических работ,
подобных "Воспоминаниям о д-ре Сэмюэле Джонсоне", - литературные эксперименты
Лавкрафта не выходили за пределы царства сверхъестественного ужаса, то теперь он
получил возможность разнообразить свою литературную палитру рассказами, полными
томной красоты, изящества и драматизма. Разумеется, ужас в них тоже присутствует; но
фантастический антураж рассказов, даже принимая как допущение то, что они
происходят в земной праистории, заставляет ужас выглядеть более отстраненным, менее
пугающим.
В этом смысле замечание, сделанное еще в начале марта 1920 г., представляет собой
наиболее оценку Лавкрафтом влияния на него Дансени: "Полет воображения и
изображение пасторальной или природной красоты могут быть запечатлены в прозе не
хуже, чем в стихах, - часто лучше. Вот тот урок, который преподал мне неподражаемый
Дансени". Это замечание сделано в ходе дискуссии о поэзии Лавкрафта; и неслучайно, что
после 1920 г. он стал писать намного меньше стихов. С тех пор, как Лавкрафт снова
принялся писать рассказы, его прозаическое и поэтическое творчество вошли в
противоречие: что общего между историями о сверхъестественном ужасе и пустыми, хотя
внешне и "милыми", георгианскими стихами? С упадком интереса к стихотворчеству эта
раздвоенность исчезла - или, по крайней мере, сгладилась, - так как стремление к чистой
красоте отныне нашло свое выражение в рассказах. Так стоит ли удивляться, что еще в
январе 1920 г. Лавкрафт замечает, что "поскольку любые привычки нужно постепенно
изживать, я таким образом изживаю привычку к поэзии"?
Более того, Лавкрафт научился у Дансени, как выражать свои философские,
эстетические и моральные идеи посредством литературы сложнее простого космизма
"Дагона" или "По ту сторону сна". Отношениям сна и реальности - затронутым в
"Полярисе" - полностью посвящен полный горечи "Целефаис"; печальная тема утрата
надежды запечетлена в "Белом Корабле" и "Странствиях Иранона"; вероломство ложной
дружбы - главная тема "Дерева". Лавкрафт находил "Время и Богов" Дансени "совершенно
философскими", а все ранние - и поздние - работы Дансени предлагают своему читателю
простые, трогательные притчи о важных проблемах человеческого бытия. В