Я кивнул, с некоторой долей паники глядя на искры, которые всё ещё били из-под порога. К счастью, пламя не разгоралось, красная каёмка обрамляла порог, но ни сильнее, ни шире не становилась.
– Это мы просто ваш биоиндекс пока не занесли в базу на вход, – извинился мужчина, ковыряясь в щитке. – Вот ведь, заело…
– Что это? Охранка? – спросил я, уже догадываясь, в чём дело.
– Да. Как сигнализация, только не звук, а вот такая феерия, – ответил он, продолжая дёргать рычажки.
Искры между тем не думали угасать. Я осторожно приблизился и наклонился над порогом, чтобы рассмотреть искусственное пламя. В ненатуральности сомневаться не приходилось: ровная кайма, одинаковая высота язычков, механическая частота вспышек… Пока я разглядывал, сверху упала тень, кто-то подскочил к порогу, вытянул над искрами растопыренную ладонь и в мгновение ока погасил их выпавшей влагой.
«Мощная конденсация!» – успел подумать я, как оказалось, вслух.
– У меня это от природы. – Герой отёр влажную ладонь о тёмную брючину и протянул мне: – Вениамин Каверин. Технарь. Камчацкий Техноинститут.
Ого. А он из моего вуза…
Позже, когда выяснилось, что мы не просто коллеги, а ещё и свежеиспечённые напарники, оба представились менее помпезно:
– Антон.
– Веник.
И до того это было похоже на «Ванёк», что я перестал сомневаться: я вновь сменил сторону реальности и нырнул в Полис-2.
Вениамин оказался вполне самостоятельной личностью, ни на кого не похожей, задиристой и храброй. Но временами он до того напоминал мне Ванька-Иваниву, что однажды я отважился намекнуть: дескать, не могли ли мы пересекаться раньше? Он пожал плечами, покопался в памяти, отрицательно покачал головой:
– Нет. Не думаю. Ты ведь здешний. А я рос не в Полисе.
– А в институте?
– Ну… может быть, конечно. Но ведь даже кафедры, корпуса разные, к тому же я жил в общаге. Вряд ли, Тотонио…
Тогда разговор замяли, но спустя несколько лет я вернулся к нему вновь. К тому времени мы крепко сдружились, и Веник оказался единственным в Полисе человеком, с кем я мог поговорить не таясь и без опаски (с мамой я виделся редко – она переехала в пригород, говорила, что центр не для её старости). К тому же за те годы, что мы отработали вместе, вышло немало занятных совпадений – резонансов, как я про себя их называл. И, честно сказать, я путался и не всегда мог сказать со стопроцентной уверенностью – по какую сторону реальности, в каком Полисе я нахожусь…
Конечно, были косвенные признаки, по которым можно было определить, какая версия Полиса меня окружает. Самый очевидный – открытый перегон, Западный Зелёный. Я по-прежнему любил пересекать его просто так, бездумно, напоследок рабочего дня. Скорость, на которой нёсся состав монорельса, выветривала из головы лишние мысли. Это было приятно. А ещё – полезно для распознавания.
В Полисе-1 открытый перегон всегда был ухоженнее и зеленее. Я редко видел там тучи, редко попадал под дождь. Перегон был тише и как-то мягче, несмотря на переплетения проводов над рекой, технические будки и массивные столбы на мосту.
А вот в Полисе-2 Западный Зелёный был ярче. Он постоянно светился дерзким янтарным, осенне-золотистым блеском – даже когда на дворе стояла весна. Почти круглый год по откосам пестрели одуванчики – лёгкие и воздушные в апреле, плоские, словно приколотые к земле шляпки, в октябре. Кроме того, вокруг перегона во втором Полисе всегда светились окна – рубиновые, зелёные, золотые… Об этом я думал всякий раз, проезжая в мимо в сумерки; это было слишком красиво, чтобы не замечать. А в первом Полисе светящихся окон было меньше…
Ещё одним различием был городской фон. Весь первый Полис, как и первый открытый перегон, был чище и тише. Почти все передряги, в которые я ввязывался, приходились на другую сторону. Даже та жуткая ночная прогулка Веника состоялась в Полисе-2. Кроме того, в Полисе своего детства я нередко встречал в монорельсе детей. Во втором Полисе монорельс был мрачнее, и даже под сияющими эстакадами торопились или прогуливались лишь взрослые; никаких мальчишек и девчонок. Во втором Полисе вообще было мало детворы. Раньше, в детстве, я часто видел ровесников: мальчишек с громадными хоккейными сумками за руку с отцами или девочек, прилепившихся к матерям и бабушкам. По другую сторону Полиса я замечал только редких настороженных школяров по двое, по трое и почти никогда – поодиночке.
И всё-таки этот, второй, Полис был ярче, звонче. Здесь всё сияло, грохотало, спешило, двигалось и светилось. Словно промыли стёкла, сквозь которые я смотрел на мир. Тут было больше цветов, больше зелени, больше солнца – тут было больше оттенков. Помню, как однажды я зашёл в чайно-кофейную лавку под названием «Перловка», ту, что очень любила мама. И остановился у витрины, остолбенев. Вместо привычной скромной полки с несколькими сортами арабики на всю стену раскинулась целая гамма кофейных тонов: от насыщенно-коричневых до золотистых и песочного цвета зёрен.
Но пахло – пахло как в детстве. Как шоколад «Кофе с молоком»…
По какую сторону я был? Я не мог сказать точно, даже самому себе. Не мог.
Глава 28Слабоумие и отвага
Я сумел загнать страх подальше глубоким глотком – аж разыкался от этого. Веник, видя, что я пришёл в себя, отпустил мой локоть. В гуле и гудении тоннеля я различил его голос – ласковый и тихий. Удивился: кажись, не время нежностей… Поднял глаза и понял: что-то не то. Его лицо крайне контрастировало и с лаской, и с нежностью.
Друг снова раскрыл рот, и на этот раз фраза прозвучала куда твёрже и громче. Но слов я всё равно не разобрал. Зато уж когда Веник гаркнул в третий раз, у меня заложило уши.
– Тепловизор доставай, дурень!
Хлопая по карманам непривычного костюма ликвидатора, я щупал непонятные упругие перепонки, фольговые вставки и матерчатые гармошки на сгибах. Наконец обнаружил твёрдый шарик с выдвижным локатором. Вытащил на свет и перебросил Венику. Тот сразу выставил локатор, раскатил на всю мощь и, выставив перед собой, принялся дико вращаться вокруг себя.
Когда он повернулся вокруг оси в третий раз, тепловизор издал писк. Веник встал как вкопанный, слегка пошатываясь верхней частью корпуса. Я подумал, что в эту минуту он похож на сумасшедшего профессора: встрёпанные патлы торчком, безумный взгляд, сложный прибор в руках, колебания тулова… Эх, батюшки, куда только наша профессия не заведёт!
Он подался по направлению звука, держа шарик тепловизора на вытянутой руке. Писк стал чуть громче. Тогда он взял с места в карьер и помчался вперёд. Шагов через десять оглянулся через плечо: как там я-недотёпа? Но я уже тоже взял ноги в руки и телепал за ним по направлению к источнику тепла. Хотелось думать, что единственным таким источником, кроме нас, в этих подземельях мог быть только Тоша…
Безумный бег продолжался. Если мы выберемся, то будем в полном праве не только сожрать по бургеру, но и закусить хрустящей куриной ножкой, вымоченной в сырно-чесночном соусе.
Кто о чём, а Тони о жратве. Ну и что! Лучше уж о жратве, чем о временном коллапсе!
От страха снова скрутило живот, но мелькание ног неутомимого марафонца Веника впереди не давало времени на слабости и раздумья. Вперёд, вперёд, вперёд! Тони, шевели батонами!
Прошло полных три минуты, прежде чем тепловизор наконец перешёл на предельную громкость, а знаменитый бегун Каверин остановился.
– Ну что? – держась за бок и сгибаясь пополам, выдохнул я. – Как будем дальше искать? Видишь что-нибудь интересное?
– Не-а…
Зато кое-что интересное увидел я. Пол под ногами был розовым. Розовым, пористым и тягучим, как густая жвачка.
– Чё-о-о-орт… – пробормотал я, не шевелясь. – Вентяй… Давай без резких движений…
К счастью, он не стал озираться, восклицать и выплясывать на «жвачке» джигу. Не меняя позы, выключил тепловизор и во внезапной оглушающей тишине негромко спросил:
– В чём дело? Тот монстр из провала?
– Хуже. Хуже. Веник, мы по щиколотку застряли во времени.
– Оп-перный театр… – пробормотал он. – Яп-понский бог… И что делать?
– Я не знаю, – прошептал я, борясь с отвратительным ощущением дежавю. – Постарайся как минимум не дотрагиваться до этой розовой дряни руками…
Веник опустил глаза, разглядывая «жвачку». Потом заскользил взглядом вверх, проверяя, не расползлась ли она по стенам. И вдруг заорал:
– Я вижу его! Тоша! То-ха!
Я тоже взглянул туда, куда указывал друг. Чуть мерцая, к стене прилепился плотный, выпуклый, матово поблёскивающий лиловый кокон с хвостатой фигуркой внутри. А совсем рядом, хлюпая и пенясь густой серебряно-чёрной пеной, разверзалась временная дыра…
– Так, – крупно вздрогнув, прошептал Вениамин. – Что выбираешь – следить за этой фигнёй или вытаскивать Тошу?
– Следить, – севшим голосом ответил я, не отводя глаз от отороченной серебром черноты.
Веник, едва дыша, вытащил из рюкзака крепкие и огромные непроницаемые перчатки, достал какую-то палку…
– Запасливый ты, – пробормотал я.
– Ага…
И он принялся, аккуратно тыкая, прощупывать этой палкой кокон, в котором застрял Тоша. А я… Я подходил всё ближе. Что-то тянуло меня. Это было страшнее магнетизма, ведь магнетизм объяснить можно, а это притяжение хроноса – непостижимо, непреодолимо. Особенно для тех, кто уже касался самого сердца времени.
Я не устоял. Я позабыл о друге, о драконе, обо всём, что творилось вокруг.
Всё было точно как в тот раз – и вместе с тем в тысячу раз мощнее. Десятки впечатлений омывали меня, как плёнки мыльного пузыря, я плыл в серебряной воде воспоминаний, беспомощный, ослеплённый светом, и всё-таки видел в три стороны сразу: назад, перед собой и вперёд…
Всё было точно как в тот раз – колючая трава и ранка от бумаги, шероховатый асфальт и капли дождя на щеках. Но поверх неудержимо, ежесекундно слоились новые образы, куда свежее и ярче: тёплая драконья чешуя и глянцевая гладкость нового пропуска, шершавая Кушкина подстилка и ожог излучателя, душистая мякоть синабонов, горячая ладонь Веника…