– Приятного аппетита, – крикнула вдогонку бариста.
Мои девушки уже расчищали стол от сумочек, флакончиков и салфеток, освобождая место для кофе, выжидающе поглядывали на меня и недоумевали по поводу моего долгого отсутствия.
– Кофе, мадемуазель, – возвестил я, водружая на стол стаканчики и пакет. – И круассан. Круассан придётся пополам.
Иляна потянулась к бумажному стаканчику и приподняла зелёную крышку:
– Обожаю раф.
– Я тоже, – с лёгким удивлением отозвалась Катарина, поднимая красную крышку. – Антон, кажется, слегка напутал… Тут латте.
– Нет. Это не я. Это у бариста осталась всего одна порция.
– И кому какой кофе?
Я перевёл взгляд с одной на другую, потом обратно.
– Мы можем пойти в другое место. Я знаю, где делают просто отличный раф.
– Я хочу здесь, – с несвойственной ей капризной ноткой протянула Катарина.
– Я хочу раф, – лукаво подхватила Иляна.
– Вы хотите свести меня с ума? Я и так задолбался с этим кофе! Выбирайте сами!
– Нет уж. Очень символичная ситуация, Антоша, – покачала головой Катя. – Решай ты. Нам всем давно пора понять, на чьей стороне твои предпочтения.
Я взял тёплый белый стаканчик с зелёной крышкой, уверенный, что отдам раф Иляне, и замер с протянутой рукой, остановленный появившимся в её глазах алчным блеском. Посмотрел на Катю: она глядела разочарованно, но так же жадно.
Стаканчик в руках стал слишком горячим; я быстро поставил его, дуя на пальцы. По ладони пошли сиреневые пятна. Заслоилась кожа; вместе с ней заслоилась лакировка столешницы около стакана, потом трещинками пошли стены, а с потолка полетел крупный пушистый снег.
– Антон! – недовольно воскликнула Катарина. – Сидишь как собака на сене! Отдай уже кому-нибудь этот раф!
Иляна смотрела на меня растерянно и с тревогой, будто переживала за мой выбор. Катя глядела азартно и с прищуром. Наблюдая, как их лица расплываются, а реальность крошится и трещит по швам, я в медленном ужасе осознавал: от моего выбора сейчас зависит весь мир. Продолжит существовать – или треснет, хрупнет и рухнет.
– Ну же!
В ушах звенело; печальная ведьма Иляна и болотная ведьма Катарина глядели на меня озорно, грустно и развязно. Я в последний миг пододвинул стакан Иляне, и меня окончательно утащило в небытие под свист метели, гомон каких-то птиц и шуршание талмуда мадам Фуфур.
– Хорошо, хорошо, Антон, – произнесла она, даже не отрываясь от бумаг, когда я, справившись с головокружением, наконец поднялся с колен.
Дело было в её кабинете; за окном в мягких сумерках кружились лёгкие снежинки – совсем как в иллюзии. Снежные валики на подоконнике походили на спящих меховых зверюшек; потрескивали дрова в уютном мраморном камине. Мадам, не обращая на меня внимания, захлопнула талмуд, подтянула к себе гранёную стеклянную бутыль, в которой, словно водоросли, переплетались пестики и лепестки, плеснула на два пальца и осушила стакан. Утёрла рот тыльной стороной ладони. Хмыкнула:
– Молодец, Антон. Быстро учитесь. Быстро сообразили, что это иллюзия. Правда, разрушили не сразу… Ну ничего, это придёт. С опытом…
У меня дрожали колени и голос, наверное, тоже, когда я произнёс:
– Не думаете ли вы, что это вконец не по-человечески?
– Что именно?
Она склонила голову и забарабанила пальцами по столу. Посмотрела испытующе, щурясь, с интересом; так разглядывают красивую букашку.
Давя злобу, я отчётливо произнёс:
– Без предупреждения окунать меня в иллюзию. Да ещё в такую. Заставлять выбирать между ними.
– Но ведь всё было не взаправду, – с лёгкой улыбкой произнесла Фуфур. – На что вы обижаетесь?
– Вы сунули свои щупальца всюду; провели свои провода по всей Земле. И всё-таки есть вещи, которых касаться не должны даже такие, как вы. А вы таких вещей касаетесь. Не стыдно?
Куда, куда делись все слова? Я ведь вообще-то не скудоумный, но в этот момент на языке вертелись только вульгарные уличные ругательства и обидные детские словечки, которые так ранили десятилетнего Тошу и были так бессильно-комичны против всесильной Фуфур.
Она посмотрела на меня со спокойным, расчётливым презрением. Помолчав, бросила:
– Вы смешны в гневе. Идите к себе. Я устала. Встретимся завтра.
Встала и повелительно указала на дверь.
У меня внутри всё дрожало от ярости. Но что я мог? Кинуться на неё с кулаками?
– Правильно. Месть – блюдо, которое подают холодным. Вы мне отомстите, красиво, гордо, креативно, по достоинству. Но как-нибудь потом. А пока вон отсюда, у меня от вашей клокочущей злости уже голова болит.
Я от души хлопнул дверью и с удовольствием опрокинул горшок с гиперикумом у порога.
Такие иллюзии мадам моделировала частенько. Иногда я терял самообладание, и тогда она читала мои мысли (ох, простите, невербальный поток), наказывала за неприлежание вакуумом, заставляла вести конспекты и сдавать по ним зачёты.
Я ненавижу её. Я её не-нави-жу. Я её выведу из игры, когда-нибудь выведу так, что она больше никуда не сунется. Я ненавижу её. Я-её-не-нави-жу! С некоторых пор я цеплялся за эту мантру, чтобы не сползти в злобное безумие.
Мадам делала это – иллюзии, – чтобы я научился справляться с галлюцинациями, непременными спутниками возвращения в реальность. Может быть, постепенно мне это и удавалось; но вот нервишки стали совсем в хлам.
Мне кажется, Фуфур мониторила моё состояние, и, когда я в очередной раз падал в пучину уныния, попадал в капкан возбуждения или плыл по волнам бессмысленного безволия – одним словом, был наиболее уязвим, – без предупреждения помещала меня в иллюзии. И далеко не сразу я мог распознать, что это – не явь.
Катя подошла ко мне, когда я стоял, облокотившись на подоконник, рассматривая далёкие огни Полиса. Они расплывались кляксами и вспышками – оранжевые, алые, золотые. Руку протяни – достанешь. Но не достать.
– Антон?
Она легонько тронула меня за плечо. Я обернулся. Присвистнул.
– Здорово выглядишь! У мадам какой-то приём?
– Нет. Просто… захотелось.
Я оглядел её с ног до головы. Тёмно-красное, почти бордовое вечернее платье. Открытые плечи, изящное хрупкое ожерелье, тяжёлые серьги. Уложенные в высокую причёску волосы и неброский, аккуратный макияж. Так не одеваются из-за «захотелось». На такое «захотелось» надо потратить немало часов. По крайней мере, так мне кажется.
– Врёшь.
– Я и забыла. Ты же умеешь читать мысли…
– Только не скажи такое при мадам! А то лишением сладкого не отделаешься. Надо говорить – считывание невербального потока.
– Ладно. Я запомню, – серьёзно кивнула Катя и подошла ближе. – Но ты ведь тогда понял, зачем я так… так оделась.
– Не-а. Ты не поверишь, но от считывания невербального потока устаёшь. Иногда, знаешь ли, хочется просто пообщаться с человеком. Без всех этих штучек.
– Я для тебя так оделась, – сказала она.
– Да?.. – только и сумел ответить я. Что-то отозвалось внутри – как далёкий колокольчик. Но всё, всю романтику, если она и осталась, перебивала усталость. Я зачем-то подумал об Иляне.
Катя заправила прядь за ухо и внимательно посмотрела мне в глаза.
– Да.
– И что же ты хочешь?
Она положила руки мне на плечи, и лицо её – красивое, узкое, с сине-серыми глазами и нежно-розовыми губами, прямым носом и чёткими, с упрямо-удивлённым уголком бровями, – оказалось близко-близко. Мне почему-то захотелось, чтобы пошёл снег, а её волосы распустились по плечам.
Катя тут же потянулась к причёске, вынула шпильки и взъерошила свои русые кудри. Шпильки со звоном упали на пол. Закружился снег.
Я хочу этого или нет?
Что-то не так со мной. Что-то не так.
Сумерки стремительно сгущались. В полумраке Катя нашла мою руку и легонько сжала. Вся она в эту нашу встречу была такая лёгкая, хрупкая, тихая – совсем не та яркая, искристая и напористая, как в вечер чаепития в «Барбаксе».
Я не сразу понял, что склоняюсь к ней ближе и ближе. Я как будто раздвоился: часть меня – усталый, раздражённый Антон – злилась: это уже не первый такой момент, и по-любому всё снова смажется, и почему я опять, опять наступаю на те же грабли?
Вторая часть, второй Антон вдыхал лёгкие Катины духи́ с нотками мандарина и ежевики, наслаждался моментом и ни о чём не думал. Глаза у неё были очень красивые, как ледяной океан с искорками бирюзы, как дым просыпающегося вулкана.
Правда, был ещё третий Антон, ученик мадам Фуфур. Он прорывался сквозь раздражение первого и ласковую апатию второго и вторгался, болезненно всверливался в самые глубины подсознания, пытаясь разложить ощущения по полочкам: иллюзия – или правда?
Я запутался.
Всё было очень настоящим: картинка, запахи, звуки; у Кати даже волосы слегка подрагивали от моего дыхания, и я различал тень от едва заметного персикового пушка на её щеках. Какая у неё была гладкая, нежная кожа. И ресницы длинные-длинные. А на них – снежинки.
Она ни о чём не спрашивала, просто стояла рядом, а я всё ещё никак не мог взять себя под контроль. Уже понимал: иллюзия же, иллюзия. На самом деле не может она быть такой идеальной, такой гладкой, тихой, свежей. Наверняка это опять Фуфур залезла ко мне в мозги и подправляет восприятие.
Мне было жаль ломать такую иллюзию. Очень качественную, очень настоящую, очень желанную. Не хватало только какой-нибудь тихой музыки… Уже краем глаза, вдохнув, чтобы разломить небыль, как яичную скорлупу, я услышал тихие снежные аккорды. Что это? «Снег идёт» или адажио «Яны»?..
Никакой не снег, нет, нет, нет… Это всего лишь пепел, засы́павший узорчатый пёстрый ковёр в её кабинете. Я снова поднимался с колен, стряхивал с джинсов пыль, кивал мадам и уходил. В который раз. Фуфур снова не поднимала на меня глаз, скупо хвалила или указывала на недочёты, не отрываясь от своих заметок по управлению миром.
Я уходил, долго лежал без сна в своей комнате в мансарде, листал выданный мне талмуд с записями о времени и старался не думать. Всё повторялось вечер за вечером с той только разницей, что с каждым разом распознать иллюзию было всё легче, но сами иллюзии засасывали меня всё прочнее. Каждый вечер подкидывал мне всё более сложный выбор. И – не из всякой небыли я хотел уйти.