– Вы нарушаете уговор, мадам Фуфур, – срываясь, горько выкрикнул я. – Я отработал свою часть. Я пришёл к вам, я учился у вас до тех пор, пока вы сами меня не отпустили. Вы обещали не трогать моих друзей…
– Давайте разделаемся с этим поскорее.
– Веник-Веник, – прошептал я. – И как ты не заметил, как она тебя окрутила?..
– Вы тоже не заметили, Антон, – ответила мадам.
Я отвернулся. Глухо произнёс:
– Я не знаю, как сделать это. Как отправить его в ваш снежный ком. Я никогда не шагал в будущее.
– Ничего сложного. Тем более для моего ученика. – Фуфур усмехнулась, вдохнула, выдохнула и выпалила: – Вам достаточно подумать об этом. Подумать, что хотите сделать шаг вперёд. Но подумать как бы от его лица.
– Что ещё за штучки?!
– Попробуйте, Антон. Я уверена, у вас получится.
– Почему я должен вам подчиниться? – резко развернувшись, крикнул я.
Передо мной стоял Веник – жалкий, с пустыми глазами, как кукла.
– Почему?! Вы отобрали у меня всё!
– Ещё нет. – Марионетка Вениамин разомкнула губы и оскалилась в скользкой, несвойственной ему змеиной улыбке. – Ещё нет… У меня всегда найдётся на что надавить в вашем мягком сердце. Я умею быть каменной. А вот вас предпочла этому не учить… Как и многому, многому ещё. Вы же не знали, что я могу стать человеком, не притворяясь им? А я могу. Подумайте, сколько людей есть на свете. Я могу стать ими всеми. И вы никогда не отыщете ни старых друзей, ни новых.
Я со стоном закрыл глаза. Преодолевая себя, взял Веника за руку. Мы редко касались друг друга; разве что случайно. Я даже не знал, что у него такая мозолистая, шершавая ладонь.
Представил, что шагаю вперёд. Так же, как назад, только вперёд.
– Прости, Венька…
Он обмяк. А когда я открыл глаза, его уже не было. Он был там – в белой дыре сотворённой Фуфур многослойной Вселенной.
Поезд нёсся сквозь сухие одуванчики, сквозь начавший накрапывать дождь, сквозь огни Полиса. Ветер сдувал с сердца горечь. Совершенно некстати (а может, наоборот) мною медленно овладевало чувство безграничной удали и удачи. Я вёл угнанный поезд к временной петле! Вряд ли в мире есть кто-то другой, кто может похвастаться подобным.
Открытый перегон кончился, и вокруг снова замелькали тёмные, затянутые паутиной проводов стены тоннеля. Свет фар бился об них, разбрызгивая искры о сверкающий мрамор. Я не глядел на карту, вмонтированную в панель управления, но чувствовал: до станции «Самурайский глаз» недалеко.
Вскоре тоннель резко пошёл вниз. Поезд помчался ещё быстрее. Стены кабины завибрировали – от скорости, от бьющего в них ветра… но не только. Я ощутил, как вокруг забилось время. В какой-то момент пространство зарябило, и приборы сошли с ума, размахивая стрелками и качаясь рычагами. Меня замутило. Знакомый чугунный шар ударил изнутри затылка и прокатился по черепной коробке.
Но это значило только, что я близок к цели. И теперь я совсем не боялся. Совсем. Я вспомнил песню из прошлого про деревянную статую на носу корабля. Эта песня напоминала солёную, оранжевую и ветреную весну. И вот сейчас внутри меня было так же: качка, свежесть, соль, бушующие ветры и ощущение свободы. Свободы. Свободы! Вот в чём дело! Я наконец-то чувствовал себя свободным в этом несущемся вне времени поезде…
О да… Я был статуей на носу корабля. Либо сумею сделать то, что задумал, и вернусь в родной порт, либо разобьюсь на бешеной скорости. Но Фуфур не достанет меня ни так ни так. Ей никогда больше не добраться до меня. Никогда.
И я издал ликующий вопль, и только сделал это, как поезд встал – огромная махина металла просто застыла как вкопанная. Меня бросило на приборную доску, и щекой я вызвал целый веер сигналов: взвизгнули динамики, а фары выдали радужную какофонию и остановились на светло-зелёной прерывистой индикации.
Не описать, какая пучина разверзлась внутри. Но снова, не успел я кануть в мутные воды отчаяния, как поезд тронулся вновь – но уже в другой реальности, в другом времени, по другую сторону временной петли.
Я подумал, что похож на человечка из компьютерной игры: он падает с большой высоты, ныряет в неведомые моря, несётся по рельсам навстречу поездам, выпрыгивает из горящих машин, и, кажется, в его лице не вздрагивает ни один мускул. Его нервы железные, его чувства нулевые, его лицо из картона.
Может быть, я становлюсь таким же.
Но так или иначе поезд нужно было вести, а то ещё непонятно, в какие глубины его занесёт по ветвящимся рельсам времени. Я дал круг по Полису, немного попетлял и двинулся к следующей знакомой мне временной петле – неподалёку от моего старого дома, где я жил ещё с матерью.
Там повторилось всё то же: набор скорости, резкий сброс, стоп, дрожь и новая ветка реальности. А дальше ехал уже по наитию, полагаясь на интуицию и полузабытую, единожды виденную карту временных коллапсов, что как-то ранним утром другой жизни притащил в кухню Веник.
Я сделал ещё три или четыре кувырка, вышел на Пояс Полиса – окружной маршрут, опоясывавший весь город, – и снова двинулся к «Самурайскому глазу». Там я планировал окончательно запечатать состав в кокон из временных помех, а затем вывести на окружные рабочие пути в окрестностях Полиса, которые тянулись аж до технических озёр. Если учесть разветвлённую, словно корневая система, сеть запасных, отладочных и роторных рельс, я мог бы кружить тут долго, очень долго. Столько, сколько понадобится.
Наконец я вывел поезд в широкое открытое поле по пути к первому озеру. Назад с катастрофической скоростью убегали огоньки Полиса, впереди стояла тьма и брезжили только болотные светляки. Я прореза́л эту тьму фарами около получаса; затем зазеленел и распустился рассвет.
Наверное, это было самым красивым, что я видел в жизни: тонкий, одинокий розовый луч упал на лобовое стекло из далёкой небесной дали, а за ним каскадом опустились на землю нежные, точно пионовые лепестки, полосы. Чуть погодя сверху легло прозрачное золотое покрывало, и под финал насыщенный алый свет брызнул отовсюду, слепя глаза и отскакивая от стёкол десятками искр.
Зазвенел будильник.
Я машинально протянул руку, чтобы его отключить.
Вот и конец сна.
Я знал, что сплю. Наяву такого не бывает. Сейчас встану, соберусь и пойду на работу.
Протянул руку – свет всё ещё слепил глаза, – но вместо будильника нащупал только регулятор скорости; он звенел, сообщая, что скорость стала почти предельной. Я повернул рукоятку, и поезд понёсся ещё быстрей.
Глава 2Встречи на ходу
Ракушка быстро семенила вдоль рельс, потом перешла на галоп и, наконец, тяжело побежала, помогая себе крыльями. Из бирюзовой сумки, мотавшейся у неё на брюхе, тревожно таращился Тоша. Я вдруг заметил, какие у них одинаковые глаза: крупные чёрные смородины с точечками бликов.
Я как мог вытянул навстречу драконихе руки, но она катастрофически не успевала за поездом. А выпрыгнуть я не мог. Даже за ней. Потому что если выбирать между друзьями и питомцами…
Как же я устал выбирать.
Я высунулся с платформы почтового вагона почти по пояс, зацепившись носками кроссовок за какие-то железяки, всё-таки ухватил Ракушку за лапу и изо всех сил потянул на себя. Она отчаянно пискнула, взмахнула крыльями, взмыла на уровень грохочущей платформы, я гакнул, втянул её, и мы комом повалились на грязный холодный пол, запруженный стаявшим снегом.
Не дав им опомниться, я поволок драконов внутрь, в тёплое купе, защищённое толстыми стенами от ветра и лишних временных токов. Мы были уже довольно далеко от Полиса, я надеялся, нас не заметили; конечно, Ракушка – дракониха приметная, но ведь не так уж много народу шляется по слякотным полям между пригородами Полиса и посёлками у технических озёр. Ещё меньше людей способны узреть окутанный сонмом временных петель поезд.
Зато вот драконы – способны.
Уже внутри, в густом драконьем свете, я наконец осмотрел обоих питомцев. Да что там осмотрел – просто стиснул Кушку изо всех сил. Изо всех своих сил.
Зажатый между нами Тоша коротко пискнул. Если бы не это, я бы ещё долго не отпускал своих драконят.
– А к вам привязываешься куда сильней, чем прописано в документации, – хрипло пробормотал я.
Ракушка грустно кивнула, но на долгие сантименты поскупилась: указала глазами на Тошу, который красноречиво потирал лапой живот.
– Намекаешь, что пора лопать? Я тоже проголодался. Пойдёмте. Как в старые добрые времена…
Мы забрались в дальний угол почтового вагона – удивительно, как он вообще оказался в ночном составе. Я устроил там нечто вроде жилого отсека: матрас, груда одеял (ночами морозило невероятно), фанерный ящик в качестве шкафа и прочей мебели.
Накрыв ящик салфеткой, я выставил на него глубокие пластмассовые миски. Драконы уселись вокруг импровизированного стола, пощёлкивая хвостами и выжидающе глядя на меня – бестолкового хозяина. Тоша пару раз клацнул когтями по фанере, но Ракушка одним грозным взглядом быстро пресекла баловство. Я искоса поглядел на драконёнка: искал сходства и различия с тем Тошей, которого знал.
Из другого угла вагона – холодного и нежилого – приволок пакет копчёностей, рыбный пирог и коробку апельсинового сока. Питомцы накинулись на это угощение с поистине драконьим аппетитом. Когда Тоша, объевшись, сыто отвалился на маму, я не выдержал и достал из заначки блестящую коричневую коробку.
Кажется, Ракушка узнала запах. Это был аромат нашего прошлого. Такого спокойного и беззастенчивого, такого безрассудного, уютного и беспечного… Тогда за окном вилась искусственная метель, и так сладко пахла густая ёлка в углу эльфийской кафешки…
Я вынул из коробки синабон и протянул Куше. Сказал бы, что в этот момент прочёл в её взгляде ностальгию, – если бы был уверен, что драконы способны испытывать это чувство.
Она помедлила, глядя на меня совершенно по-человечьи. Потом разодрала булочку и скормила малюсенький кусочек сыто сопевшему Тоше. Ещё один кусок съела сама. А последний, сахарно-карамельный, с густым сливочным кремом сбоку, отдала мне. Профырчала что-то на драконьем. Я не разобрал – сказывался недостаток практики; но и не надо было. Во-первых, теперь я считывал невербальный поток и без всякого кофе. А во-вторых… Несложно догадаться, о чём могут думать ручной дракон и его хозяин, встретившись после долгой разлуки.