…Ещё одной хрупкой толикой красоты в этом ночном подэстакадном Полисе был фонарный веер откуда-то с небес. Он походил на искажённый солнечный снежный свет сквозь витражи и узорные листья зимнего сада. Как сонный привет из детства… Как первый шаг в небытие.
Я сбавил шаг у какой-то забегаловки – из её окон в пол лился мощный поток холодного электрического света. Но внимание привлек вовсе не свет. Если бы не девушка в тёмной куртке, которая склонилась над столиком застекольного ночного бистро, я бы и не заметил этой забегаловки.
Подошёл ближе – буквально уткнулся в стекло. Различил малиново-бордовый, в мелкую оборку подол её свитера, выглядывавшего из-под короткой куртки, рассмотрел узор на пряжке ремешка. Девушка читала; она была так поглощена, что, потянувшись за бумажным стаканчиком, смахнула его рукавом. Вскинулась, озираясь в поисках салфеток, – и тогда-то увидела за стеклом меня.
Я даже не попытался докричаться до неё. Не подал ей знак – открой! За сегодняшнюю ночь я убедился, что это бесполезно. Без пропуска было не доказать, что я не бродяжка без права войти, подняться, попасть на уровень обычной жизни. Раньше я бы просто сказал «на уровень жизни», но теперь-то уверился: жизнь есть и внизу, под эстакадой.
Нет, я не выхолощенный юнец, за моими плечами – пять лет работы технарём-путешественником. Я побывал в разных мирах: в бедняцких тропических странах, в закоулках огромных промышленных рынков, на платформах и крохотных речных островах, на невольничьих базарах. Я знал, что и в моей родной реальности есть маргиналы – те самые единицы без пропуска и профессии. Но я никогда не знал их лично, я никогда к ним не обращался… А теперь, поневоле примерив их шкуру, я отчаялся дозваться тех, других, надэстакадных людей. И поэтому даже не попытался докричаться до девушки за стеклом. Молча стоял в сантиметрах от привычного мне мира, от его кусочка, отважившегося спуститься так низко, почти к самой земле. Мне очень хотелось провести по стеклу ладонью – по гладкому стеклу, светящемуся лёгким цитрусовым сиянием. Но я не стал: сработала бы сигналка. Очевидно, что в этом месте стекло тронуть могут только чужие, нижние, ничьи.
И тут девушка улыбнулась мне – так, как будто давно за мной следила, и кивнула в сторону входа. А дальше произошло совсем уж невероятное: она поднялась со своего уютного места возле стекла, прошла между столиками к двери и приложила к считывателю свой пропуск. Дверь медленно отошла. И едва только щель достигла того размера, что я мог нырнуть внутрь, как я сделал это.
Тепло. Люди. Свет.
Остальное – потом.
Я наконец-то отгорожен от подэстакадной жизни. Всё. Остальное – потом.
Минуту спустя я сидел напротив улыбчивой девушки в кожаной куртке, пил очень горячий перцовый чай и удивлялся – в первую очередь себе.
Во-первых, я провёл ночь без пропуска, без доступа, без напарника, на улице под эстакадой. Во-вторых, мне посчастливилось не попасться ни патрулям, ни бродягам. В-третьих, мне всё же удалось вернуться обратно – считай, спастись. И хотя сейчас я всё ещё находился так близко к земле, но всё же был отгорожен от темноты аргоновым сиянием непроницаемого, непробиваемого стекла.
И самое странное – в-четвёртых. Эта девушка. Как она вообще впустила меня? Немногие имеют пропуск, способный открыть двери на нижний уровень, на землю, к почве, траве и камню. У нас с напарником, как у технарей-кочевников, такие полномочия, конечно, были, но каждое открытие ворот «к земле» аргументировалось, пусть и постфактум. А что же это за молоденькая девочка, способная разгуливать под эстакадой, да ещё и принимать маргинальных гостей?..
Шпионка? Киношная версия. Исследователь? Ближе, но слишком юна. В исследователи, как и в кочевники, берут людей поживших, с энциклопедичностью познаний, со сформировавшимся мировоззрением, чтобы не завербовали в других реальностях, особенно с уклоном в адвокатуру или юриспруденцию. Так что нет, не угадал, холодно.
Так кто же она такая?
– Вы голодный? – спросила она, разглядывая мой потрёпанный наряд.
– Мм? – Я не понял, если честно.
Я вообще с трудом понимал, что происходит. Что ей от меня надо? Будь я чуть менее джентльменом – давно бы оставил её, доверчивую, сидеть тут без пропуска, а сам скорее слинял бы домой. Но Вениамина имя обязывает быть вежливым и вдумчивым (иногда). Поэтому я собрался с мыслями и ответил:
– Да.
– Тут мало приличного – пожалуй, только то, что вы пьёте. Это называется «Перцовая удача». Если вы согрелись, можем подняться.
– Да! – вырвалось прежде, чем я успел осознать вопрос. Подняться! Наверх!
Но своего пропуска у меня по-прежнему не было, и вот так я оказался ночью в доме незнакомки.
Меня накормили горячей гречкой с чесноком, морковью и копчёной курицей. А после чая с вафельными конфетами я окончательно пришёл в себя, размяк и наконец вспомнил о шоке. Я ведь мог погибнуть этой ночью – совершенно запросто. Даже учитывая мою профессию, шансы на это сегодня были несказанно велики.
– Вы как? – спросила девушка, собирая со стола чашки и ложки.
– Не по себе, – честно ответил я. – Испугался. Очень. Спасибо вам.
Она улыбнулась такой чарующей, такой беззащитной и беззаботной улыбкой, что я враз классифицировал чувство, которое испытал, увидев её по ту сторону стеклянной стены. Я влюбился – только-то и всего. А может, это просто шутил шок.
Она постелила мне в крохотной гостиной – чем-то комнатка напомнила нашу с Антоном квартиру. Очень тесная, но в тёплых оттенках и очень уютная. И конечно, гораздо аккуратнее нашего холостяцкого гнезда. Стены были обиты материей под шотландку – красно-коричневая клетка с широкой каймой под потолком. Висело много картин: разномастные рамки, размеры, сюжеты, техники. Кое-что второпях набросано от руки, кое-что – качественные эстампы. Особенно мне приглянулась малюсенькая рамка над диваном: осенняя ярмарочная площадь старого городка. Карусель, лошади, лотки с леденцами, поздние цветы в ящиках под окнами с частыми переплётами и пёстрыми занавесками… Будто ещё один привет из детства.
Настоящие окна в этой комнатушке шторами похвастаться не могли. Да шторы тут были и не нужны: вид открывался невероятный. Снежные волны ходили совсем рядом – перегнись через подоконник, и дотянешься рукой. Мелкие звёзды снега влетали в открытые форточки и таяли, опускаясь на комнатные цветы, на нежные зелёные листья.
А там, за снежными волнами, светился город. Было так высоко, что пропадала даже световая консервация, хотя с нашего двадцать пятого этажа, тоже не низкого, было видно отнюдь не так много огней. Многие предпочитали консервировать жилища – отличный способ сэкономить энергию и приглушить свет. Но на такой высоте консервацию, видимо, сносило ветром, умывало дождями и метелью, высвечивало близкими звёздами. Одним словом, я никогда не видел город такой огненно-серебряной паутиной. Словно разноцветная светодиодная цепочка отражалась в зеркале.
Подумав об этом, я вдруг вспомнил, что ждёт меня в ближайшем будущем (если, конечно, доберусь до Антона и до своего пропуска): новая, давно желанная работа исследователя-конструктора. Учитывая рискованное ночное приключение, я дышал сейчас полной грудью, не боялся почти ничего и видел всё в преувеличенно ярком, горячем, адреналиновом свете. Перспектива новой работы казалась бы и вовсе радужной, если бы… Эх! Пока об этом не знал никто из моих знакомых. Даже Тони. Я всё откладывал сказать ему, что меня берут в конструкторский центр. Испытывал какое-то неприятное чувство, будто предаю нашу дружбу, наше напарничество…
И всё-таки – мысль о новой работе была приятна. Если у меня получится, я начну заниматься не только чипами. Я возьмусь за проблему консервации света, например. И устрою над Полисом такие световые картины…
Захваченный перспективами, я не сразу вспомнил, где нахожусь, что со мной и, главное, что всего этого могло бы не быть – если бы эта ночь кончилась для меня иначе. Если бы не эта девушка, имени которой я до сих пор не узнал.
– Как вас зовут?
– Катарина-Женевьева. А вас?
Ух ты! Какое необычное имя…
– А вас?.. – повторила она.
– Вениамин, – спохватившись, ответил я. – Вы всё-таки кто?
Сняв кожаную куртку, Катарина-Женевьева осталась в малиново-бордовом свитере – и оказалась совсем миниатюрной.
– Я заканчиваю аспирантуру. Сейчас практика, – честно ответила она. Честно – потому что когда врут, глазами так не сияют. Кажется, эта девочка мало того что училась серьёзной профессии, так ещё и любила свою специальность… Изумительная редкость. – Средние системы безопасности. Я набираю прецеденты для кандидатской работы, поэтому у меня есть временный доступ почти ко всем средним входам в Полисе и окрестностях.
А ларчик просто открывался. Я был недалёк от истины, предположив, что Катарина-Женевьева – исследователь. Но о студентах и не подумал. А ведь кое-кто из этой касты в силу будущей профессии действительно наделялся нешуточными привилегиями доступа. Правда, для этого нужно было пройти кучу проверок… ССБ, средние системы безопасности, – не игрушки.
…Граждане Полиса с детства крепко запоминали трёхуровневую модель доступа: внутренний, средний и внешний слои. Внутренняя система – та, ключи от которой были практически у всех: дома, квартиры, магазины, питомники, торговые центры, выставки, монорельс – одним словом, вся общедоступная инфраструктура. Средние системы – это выходы вниз, такие, как тот, через который Катарина впустила меня сегодня. Внешние входы – точки, сквозь которые можно было покидать Полис и передвигаться между реальностями. Мы с Тони, счастливчики и любители риска, обладали и этими ключами.
Я начал было вещать об этом Катарине; также я рассказал ей о том, что со мной приключилось. Но потом она сказала, что ничего подобного я не говорил. Наверное, уснул и рассказывал обо всём уже во сне.
А утром пошёл такой снежина! Антон, с которым я связался ещё до рассвета, сказал, что прибудет за мной, как только проберётся сквозь сугробы.