Когда солдат сражен ядром, его лохмотья
приобретают величие царского пурпура.
Картина шестая
В магазине «Охота» торгуют хитроумными патентованными приспособлениями, искусственными приманками и острым металлом. В рыболовной стороне товар пестрый, но мелкий. В охотничьей — товар солидный. Матовый блеск ружей внушает почтение.
Возле прилавка покупатели: шут с балалайкой, шофер такси, Боба, Тимоша и еще охотник.
Охотник был поистине шикарен, одетый в кожаные болотные сапоги, кожаную куртку, парусиновые штаны с молниями, с кинжалом и патронташем на поясе, с ружьем в чехле. На голове у него — старенькая поблекшая тюбетейка.
Шут (дядя Шура) разглядывал рыболовный товар. Из десяти его взглядов восемь приходилось на продавщицу. Она это чувствовала, то и дело поправляла рыжие, красиво прибранные волосы, а также яркий шарфик на шее. Глаза у продавщицы были голубого ясного цвета.
Боба и Тимоша самозабвенно врали:
— Лучшие в мире черви. Высший люкс. Экстра. Смотрите, как вьются. Смотрите, какие они жирные, как поросята.
— Купите червей. На таких кто хочешь заберет, хоть судак, хоть сом.
— Я уже взял на двугривенный, — сказал им таксист, — не мелькайте перед глазами. — Таксист уставился на продавщицу. — Какие у вас глаза. Хороший у вас магазин, самый прекрасный, по существу… у вас все есть для души.
— Даже черви, — ответила ему продавщица. — Правда, это уже частный сектор, но тем не менее. — Продавщица смотрела на покупателей, как на больных детей, которым обязательно и сию же минуту дай погладить живого слона.
Тимоша встряхнул банку с товаром.
— Дяденька, купите червей. Уже немного осталось.
— Я ловлю на блесну, — сказал шут с балалайкой.
— А вы на блесну червяка насадите — знаете, как клюнет!
— Я еще не выбрал блесну.
Таксист посмотрел на него исподлобья.
— Вы уже который день выбираете.
— Извините, — сказал шут. — Клянусь вам, я не хотел этого.
— Чего — этого? — насторожился таксист.
— Того, о чем вы сказали.
Шофер покрутил пальцами возле виска, снова повернулся к продавщице, показал рукой на полки с товарами.
— Прекрасно для глаз. Так бы и забрал все это домой. Имею в виду — вместе с вами.
Продавщица ему улыбнулась.
— Дяденька, купите червей. Резвые, черти.
— На любую рыбу. Универсалы. Скоростники.
— Не занимаюсь, — сказал мальчишкам шикарный охотник. — Рыбная ловля не для меня. Рыбная ловля — занятие для глухонемых.
Шофер покрылся пятнами по лицу.
— Что вы сказали?
— Я сказал: рыбная ловля — занятие для глухонемых.
— Да вы имеете представление?!
— Граждане, поступила новинка… — Продавщица поспешно достала новинку в коробочке. — Полюбуйтесь…
Таксист набрал воздуху в широкие громкие ноздри.
— Кровопускатель. Лесной гангстер. Болотный пират!
— Вы только взгляните, — попросила его продавщица.
— Беру… — Таксист спрятал новинку в карман и, заведя глаза ввысь, произнес: — Если бы рыба клевала на яблоки, рыбаки бы всю землю яблонями засадили.
— А она не клюет, — ласково пробасил охотник.
Рыбак грозно скрипнул зубами, но выдержка в нем была, недаром он работал в такси.
— А бедные пташки плачут, — сказал он голосом мягким, как вазелин. — Бедные птенчики, несчастные сиротки. Кто ихнюю маму убил?
Продавщица нервно поправила шарфик.
— Граждане, обратите внимание. Блесна «Удача». Для мутной и полупрозрачной воды. — В ее руке блеснуло нечто золотое с красными перьями.
Рыбак схватил блесну вместе с ее рукой.
— Беру!
Продавщица спросила шута (дядю Шуру):
— А вы не хотите взглянуть?
— Я смотрю, — сказал шут. — Мне очень нравится.
— Тогда чего же вы ждете?
— Не торопить события, ждать — вот мой удел.
— И на эту не клюнет, — сказал рыбаку охотник.
Таксист мощно задвигал локтями.
— Я еще с вами договорю. Вы… вы медведь…
— Кстати о медведях… — Охотник придвинулся к шуту (дяде Шуре).
На улице нетерпеливо и нервно загудела машина.
— Кто там сигнал трогает? Руки переломаю! — крикнул таксист. И тут же улыбнулся продавщице, и тут же сказал с печальной надеждой: — Извините, работа.
— Рубль двадцать. За две блесны, — улыбнулась ему продавщица.
Таксист отсчитал деньги.
— Какие вечера у реки. Какие бывают ночи! Соловей мой, соловей…
На улице снова загудело.
— Ноги повыдергиваю! — заревел таксист и выскочил на улицу.
Когда дверь захлопнулась и в магазине установилась мирная тишина, охотник тронул дядю Шуру за локоть.
— Кстати о медведях, — сказал он загадочным басом.
Продавщица спрятала деньги в кассу.
— Трудно, — сказала она.
— Что трудно?
— Трудно быть продавщицей. — Она сунула карандаш за ухо, руки потерла и заговорила чужим, скрюченным голосом: — Продавщица — это артистка. Ее дело — продать залежалый товар. — И добавила уже своим голосом: — Артисткой быть тоже трудно. Когда я торгую, мне говорят: «Вы продавщица и не стройте из себя Дездемону». Когда я играю в самодеятельности, мне говорят: «Вы Дездемона — позабудьте, что вы продавщица». Видимо, артистам и продавцам многое следует забывать.
— Учись, Боба, — сказал Тимоша.
Шут вынул откуда-то из волос пушистую астру «страусовое перо». Протянул ее девушке-продавщице.
— Учись, Тимоша, — сказал Боба.
Девушка цветок понюхала. Улыбнулась задумчиво.
— Цветы, как много в вас смысла. — И вдруг, вероятно вспомнив свои обязанности, спросила шута очень строго: — Вы наконец выбрали что-нибудь, гражданин?
Охотник кашлянул деликатно.
— Кстати о медведях…
Дверь отворилась с мелодичным звоном. В магазин вошла Ольга. Она впустила с собой шум машин, говор прохожих, горький запах осенних садов. Она прошла мимо мальчишек.
— Купите червей, — сказал ей Тимоша. — Первый сорт черви.
— Высший люкс, — подхватил Боба. — Экстра… — Он хотел что-то еще добавить, да так и остался стоять с открытым ртом.
Ольга остановилась у прилавка с пестрым товаром. Боба глядел на ее затылок, на ее черные, как березовый уголь, волосы. Рот у него открывался все шире и шире и захлопывался судорожно.
— Кстати о медведях. Я, можно сказать, спал с медведем в обнимку. Жуткое дело…
Боба наконец справился с зевотой.
— Фантастика, — сказал он. — Не потерплю обмана.
Продавщица вскинула на него фиолетовые от негодования глаза.
— Мальчик, это еще что?
Боба ее не слышал. Он шептал что-то Тимоше на ухо, показывал на Ольгу.
Охотник смущенно откашлялся.
— Балбесы… Жуткое дело.
— Значит, спали в обнимку. — Продавщица поправила волосы.
— Рыжая! — вдруг сказал Боба.
Ольга пригнулась к прилавку, прилипла носом к стеклу. Продавщица уставилась на шута (дядю Шуру).
— Зачем вы сюда ходите? Зачем вы подарили мне астру?
— Рыжая! — еще громче сказал Боба.
— Почему вы молчите? — заплакала продавщица. — Молчите, даже когда меня оскорбляют.
Охотник уже держал Бобу за воротник. Тимоша отбежал к двери. Ольге удрать нельзя: у дверей Тимоша стоит.
В голубых глазах продавщицы блестели голубые слезы.
Боба понял свою ошибку.
— Я не вас, — заскулил он. — Я же знаю, что вы не рыжая.
— Какая вы рыжая, — подтвердил от двери Тимоша. — Вы в прошлый раз были белые, а еще позатот — розовые.
— Белая лучше, — сказал шут.
— Тогда я играла Офелию, — всхлипнула продавщица.
— И розовая хорошо, — сказал шут.
— Тогда я играла Джульетту, — всхлипнула продавщица.
— А я рыжий, — сказал шут. — Я работаю клоуном в цирке.
— Мы не вас, — сказал Боба.
Продавщица еще раз всхлипнула:
— А я обыкновенная. У нас молодежный экспериментальный театр. Мы ищем новые формы. Сейчас я играю мещанку — отрицательный персонаж.
Охотник Бобу встряхнул.
— Жуткое дело. Зачем ты кричал «рыжая»? Кого ты имел в виду?
— Да вот эту, — сказал Боба. — Она и есть рыжая.
Охотник посмотрел на Ольгу.
— Не надо. Не надо оскорблять. Ты же отчетливо видишь, что она черная.
— Прикинулась, — сказал Боба. — Могу биться — рыжая.
— Она действительно рыжая, — вмешался шут (дядя Шура).
— Балбесы. — Охотник выпустил Бобин ворот. — Даже если и рыжая. Нельзя указывать человеку на его природные недостатки.
Продавщица тоже посмотрела на Ольгу. Вспомнив свои обязанности, она спросила:
— Тебе чего, девочка?
— Ружье.
— Ружье?
Ружья стояли в стойке, как строгие черные клавиши.
— Ну, — сказала Ольга, — ружье, которое подешевле.
Продавщица ей улыбнулась:
— Ты, девочка, не в тот магазин пришла. Ружья — игра для взрослых. А взрослые игры не бывают дешевыми.
— Мне не играть. Я кого-нибудь укокошу. — Ольга кинула взгляд на Бобу и отвернулась.
— Что? — воскликнули охотник, продавщица, Тимоша и Боба в один голос.
Шут достал откуда-то балалайку.
— Укокошу, — повторила Ольга.
Тимоша подошел к ней, осмотрел ее со всех сторон.
— Зачем перекрасилась?
— Авантюристка! — сказал Боба. — Мы у нее спросим, зачем она перекрасилась. Сегодня она волосы красит — раз. Завтра маникюр наведет — два. Послезавтра — губы намажет. Рыжая, от нее чего хочешь ждать можно.
Ольга схватила ружье. Вскинула его к плечу.
— Убью!
Боба упал на колени. Руки поднял.
— Убьешь — ответишь!
Тимоша снова спросил:
— Зачем же ты перекрасилась?
Охотник отобрал у Ольги ружье, поставил его на место.
Боба дрожал всем телом.
— Не дрожи, — сказала ему Ольга. — К сожалению, оно не заряжено.
— А я от смеха дрожу.
Охотник ткнул в ружье пальцем, затем этим же пальцем ткнул Ольге в лоб.
— Запомни, этим не шутят.
— Зато этим шутят. — Шут (дядя Шура) взлохматил Ольгины волосы. — Шутят сколько хотят, сколько угодно. Но если горбатому тысячу раз сказать, что он горбат, он кого-нибудь укокошит, и суд его оправдает.
— Она не горбатая. Она красивая, — смутившись, поправила его продавщица.
— Только рыжая, — подсказал Боба. — Страшное дело, если ружья вдруг попадут в руки к рыжим.
Ружья стояли в стойке; они-то знали, что оружие только в умных руках безопасно. Но их продавали, не спрашивая, умен или глуп покупатель. Ружья были товаром, а как известно, товар владельца не выбирает.
Шут (дядя Шура) тихонечко струны нащипывал.
— Рыжий — чудак. Рыжий — забава. Я выхожу на арену в своем парике, и люди сразу же начинают смеяться. Это моя работа. Я еще не успел произнести ни одной глупости, а они уже улюлюкают. Когда я спотыкаюсь и падаю, они стонут от хохота. Я делаю благородное дело. Смех — витамин для нервной системы. Особенно им нравится, когда я плачу… Но иногда мне кажется: разреши им — и они начнут швырять в меня зонтиками и растаявшим эскимо. Из-за одного только рыжего парика. Но ведь я могу его снять, мой рыжий парик. А вы не задумывались, почему у клоуна рыжий парик? Не зеленый, не синий, а рыжий?
Охотник посмотрел на шута с пониманием. Потом он снял свою тюбетейку. Голова у него оказалась лысая и блестящая, как плафон.
— Вот, — сказал охотник. — Жуткое дело. Со времен гражданской войны. Я болел тифом. Тиф — болезнь военная, голодная. Во время тифа волосы у меня выпали и больше уже не выросли. Двадцати лет мне еще не было. Я смолоду лысый. Так меня Лысым и звали. На войне я даже имя свое забыл. Лысый так Лысый — какая разница на войне? Зато в мирное время у всех имя-отчество, а я опять Лысый. В трамвае кондуктор кричит: «Эй ты, лысый, деньги платил?» У других не спросит — у меня обязательно. Жуткое дело. В кинематографе в спину толкают: «Эй ты, лысина, не отсвечивай, спрячь отражатель за пазуху». На танцах девчата со мной танцевать не идут — стыдятся. Со всех сторон хихикают: «Эй ты, плешь. Эй ты, голова, как колено. Эй ты, кудрявый…» Сначала я объяснял: мол, потерял волос в сражениях войны за Советскую власть. Даже орден показывал. Да всем не накланяешься, и от рассказов кудри не нарастут. Я даже застрелиться хотел. Потом подумал, подумал и утих. Надел тюбетейку и так всю жизнь в тюбетейке прожил.
— Что же мне делать? — спросила Ольга.
Боба тут же сунулся с предложением:
— Побрейся. Лучше быть лысым, чем рыжим. Могу биться.
— А еще поэт, — сказала Ольга. —
И он к устам моим приник
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый…
Разве ты когда-нибудь сможешь такие стихи написать!
Девушка-продавщица погладила Ольгу по голове:
— Ты хорошо читаешь. Не нужно бриться. Проще можно. Стань великим человеком — и все. Великим все разрешается. Великие могут быть рыжими, лысыми, бородатыми, даже лопоухими.
— А если я не смогу?
— Не надо, — сказал охотник. — Посмотри на меня. — Он приосанился, выставил ногу в болотном кожаном сапоге. — Видишь, как я одет? Я одет экстравагантно. А кто дал мне право так одеваться? Охотничий билет. Я охотнкк, и одеваюсь я, как охотник. Сними я ружьишко, патронташ, кинжал, всякий встречный-поперечный надо мной захохочет. А сейчас молчат — не смеются. Потому что у меня охотничий билет — разрешеньице. У меня, жуткое дело, все в соответствии с документом. — Охотник произнес как пророчество: — Удостоверение личности.
Боба захохотал.
— Она тоже охотница. Моржа один на один завалила.
— Ну, завалила. Я его из винтовки.
— Моржа? — Охотник поежился и засмеялся. — Кстати о медведях, — сказал он. — Я вам еще не поведал?
— Она оленей била. — Боба от смеха скорчился. Он смеялся с подвизгом.
Охотник смеялся сипло, словно из него пар выходил.
Ольга бросилась к стойке с оружием. Они с продавщицей вместе схватили ружье и потянули его каждый к себе, позабыв, что в незаряженном ружье больше смешного, чем страшного.
Охотник и Боба заливались, словно два саксофона.
Тимоша молчал.
Шут (дядя Шура) тоже смеялся. Он сидел на полу и смеялся голосом скрипки. Из его глаз длинными острыми струйками били слезы.
Закатывался Боба:
— Во врет — уметь надо. Ну и рыжая! Соври еще!
Икал охотник:
— Жуткое дело. Куда мне со своим медведем…
Ольга выпустила ружье. Продавщица спиной ударилась в полку с товарами. Ольга тут же схватила другое. И… грохнул выстрел. Ольга испуганно посмотрела вокруг. Дыма не было, раненых тоже. Это выстрелил шут (дядя Шура) из дурацкого пистолета разноцветными кругленькими бумажками с очень вкусным названием — конфетти.
— Почему вы смеетесь? — спросила Ольга. — Почему вы смеетесь, не зная? Почему вы ему верите, почему вы не верите мне?
— Она нерпу сама себе настреляла на шубу, — взвизгнул Боба.
Ольга выбежала на улицу.
— Боба, имеешь, — тоскливо сказал Тимоша.
— Посмеяться нельзя? Смех — витамин для нервной системы. — Боба снова застрекотал: — Ха-ха-ха!
И никто не заметил, как в магазин тихонько вошел Аркашка с Ольгиным нерпичьим портфелем.
— Ольга, — позвал он. — Ольга!.. Дядя Шура, где Ольга?
— Убежала, — сказала ему шут (дядя Шура).
Аркашка подошел к Бобе.
— Здравствуй, старый бродяга, — сказал ему Боба. — Вижу, ты, брат, не изменился с той благословенной поры, когда ходили кожаные рубли и деревянные копейки, когда короны королей были доступны для нас, как теперь портсигары, когда принцессы были красивыми, а вино крепким, когда наши шпаги не знали ржавчины поражений…
— Здравствуй, старый бродяга. Над Ольгой смеешься?
— Угадал, гениальный ребенок.
Аркашка трахнул Бобу портфелем по голове.
— Еще хочешь?
— Ты что, одурел? — спросил Боба. — Ты, старый бродяга…
— Не за гениального ребенка — за Ольгу.
Боба бросился на Аркашку, он бы смял его, но тут между ними встал Тимоша.
— Отскочите, — сказал он. — Или оба в нокауте. Зачем ее портфель приволок?
— Она улетать хочет. Вот уедет она, если все здесь над нею смеются. А тебя, Боба, я из рогатки достану.
— Уехать? Ребенок! От себя куда уедешь? Нету таких колес. — Продавщица посмотрела в глаза дяде Шуре, в самую их сердцевину.
Тимоша бросился к двери. На улицу выскочил.
— Ольга!
— Ольга! — передразнил его Боба. — Еще один спятил.
Тимоша вернулся с улицы, к охотнику подошел:
— А вдруг она не врала?
— Маловероятно, — вздохнул охотник. — Хотя и другое — смеху не к спеху.
— А вдруг она не врала? — спросил Тимоша у продавщицы.
Продавщица кивнула:
— Не врала.
— А вдруг, — сказал шут, — а вдруг врала?
Боба хихикнул, но, поймав скучный Тимошин взгляд, наглухо прикрыл рот ладонью.
— А вдруг? — повторил шут. — Ай-яй-яй, и мы ей поверили.
— Ну и что? Ну и поверили! — сказал Тимоша с сердитым напором.
— Аркашка, где она может быть, твоя Ольга?
— Она не моя. С какой стати она моя? Она такая же моя, как и твоя…
— Короче, где она?
— В парке.
Тимоша выскочил, хлопнул дверью. За ним побежал Аркашка. И уже потом пошел Боба, почесывая затылок.
Продавщица сказала:
— Они встретятся в парке…
Шут сказал, глядя в пол и краснея:
— Там хорошее место для встречи…
Охотник на цыпочках, чтобы не скрипнуть, пошел из магазина. Он шел затаив дыхание, он не хотел мешать.
— В восемь вечера, — сказал шут.
— В восемь вечера, — сказала ему продавщица.
Картина седьмая
Осень пахнет забродившим яблочным соком. Листья на деревьях — будто крылья чудесных бабочек. Они, наверно, улетают с ветвей к желто-розовым зорям, к багряным закатам, мажутся в огненных красках и прилетают обратно, чтобы всех подразнить своим солнечным цветом.
Осенью — ясным днем, темной ночью, даже в дождь, даже в бурю — слышен печальный какой-то звук, будто поезд уходит. Будто поезд этот последний.
Шут (дядя Шура) бодро шел по аллее старинного, парка. Он говорил:
— Убежала девочка плакать. Как говорится, не прижилась. Но сантименты нам не к лицу! Мы тверды и проворны. Ха-ха-ха… Перемелется — мука будет. Подумаешь, рыжая девчонка — частный случай. — Шут голову опустил. Руки развел. — А самое синее небо над нами. И самые теплые крыши над нами. И самые добрые люди вокруг. И очень хочется тихой красивой личной жизни. Особенно когда мы влюблены… Тс-с… Осторожно… — Шут оглянулся. — Это не детская тема. Я извиняюсь.
Ольга шла вдоль гранитного парапета, за которым текла речка. Эта речка — протока — впадала в другую речку, а уж та, своим чередом, — в море. Ольга трясла головой, черные, как березовый уголь, волосы падали ей на лоб густой челкой.
Ольга не заметила, как к ней подбежал Боба.
— Эй, ты! — крикнул Боба.
Она не услышала.
Боба дернул ее за рукав. Она остановилась и тотчас приняла оборонительную позицию.
— Не надо, — сказал Боба. — Меня уже били. — Боба повис на скамейке, как тряпка, и звук у него выходил изо рта со свистом, словно Боба испортился. — Полный комфорт. Тимоша теперь за тебя заступается… Тимоша осел. — После этих слов Боба вскочил со скамейки и огляделся. — Я в переносном смысле…
— Имя у него хорошее, — сказала Ольга. — Тимоша.
— Да Юрик он, Юрик. У него фамилия Тимофеев. Ты на меня злишься?
— Боба, я тебе прощаю. Я все-все прощаю. Я ни на кого не сержусь. Зачем? Злой бывает только глупость.
Все птицы в парке громко и удивленно пискнули, словно им открылось нечто великое. Они все разом повернули головки и посмотрели на угрюмую серую ворону, которая сидела на самом высоком дереве. «Кар-р-р», — сказала ворона и, в свою очередь, посмотрела на ястреба, который дремал высоко в небе на распластанных крыльях.
Боба уселся в небрежной позе — нога на ногу.
— Угадай, я умный или глупый?
Ольга сказала:
— Наверно, ты не дурак.
— Правильно.
— Тогда зачем ты все время кривляешься?
— Для балды. То есть для смеха. Без смеха кто я такой? Обыкновенный серый человек.
— И тебе все равно, над чем смеяться?
— Конечно.
Ольга уселась рядом с Бобой.
— Боба, только не врать. Если ты увидишь, что человек тонет, ты бросишься к нему на помощь?
— В зависимости от желания утопающего, — сказал Боба. — Если утопающий, кричит: «Помогите, помогите!» — я брошусь его спасать. Я прилично плаваю, не хуже Тимоши. Если утопающий молча тонет, зачем мне мешать ему? Может, он от этого удовольствие получает.
— Ну так вот, прощай, Боба. Я пришла сюда утопиться.
Боба захохотал.
— Нашла время. Сейчас вода холодная.
— Утоплюсь, понятно тебе? Возьму и утоплюсь в самом деле.
Что-то в Ольгином голосе насторожило Бобу.
— Я тебе утоплюсь! — проворчал он. — Я, конечно, наговорил тебе гадостей, но я не со зла. Я просто поторопился.
— Не уговаривай. Я все обдумала. Я не могу, чтобы меня каждый день изводили и надо мной издевались. Я не великий человек — мне рыжей нельзя быть. И я не актриса — мне нельзя красить волосы. И я не клоун — мне нельзя снять парик после работы. Но жить всю жизнь в тюбетейке я не желаю. Не хочу! Я решила: будет лучше для меня и для всех, если я утоплюсь. А теперь иди. Люди топятся в одиночестве. Передай привет всем… Ну, иди, иди.
Боба стоял перед Ольгой, переминался с ноги на ногу.
— Ну, чего не идешь?
— Можно, я посмотрю? Я никогда не видел, как люди топятся.
— Нельзя. Ты ведь не выдержишь — спасать бросишься.
— Я же сказал — не брошусь. Во-вторых, я простуженный.
— Все равно иди.
— Прощай, — сказал Боба.
— Прощай.
Боба пошел, и Ольга пошла, каждый в свою сторону.
Боба обернулся, крикнул через плечо, в его голосе прозвучала надежда:
— Ольга, не топись, а? Ты хоть и рыжая, но хороший человек.
Ольга вдруг бросилась на Бобу с кулаками:
— Убирайся! Уходи! Что ты ко мне привязался? Ну, уходи, тебе сказано. Люди топятся в одиночестве.
Боба закрыл голову руками и удрал в кусты.
Ольга села на парапет. Посидела немного пригорюнясь и позвала тихим печальным голосом:
— Боба, а Боба!
Боба стоял за кустом.
— Боба, а Боба! — еще раз позвала Ольга.
Молчание.
Гранит, синеватый с розовым, еще сохранял тепло. Вода в реке густого синего цвета. На ней листья красные и оранжевые.
— Пора, — сказала Ольга, растерянно шмыгнув носом. Она встала на парапет, посмотрела в воду. — Вода, почему ты молчишь? А собственно, почему ты должна со мной разговаривать? С предателями не разговаривают… — Ольга руки раскинула — ей, наверно, казалось, что именно так, с раскинутыми руками, топятся люди.
Боба за кустом заплакал, как грудной ребенок. Он захлебывался от горя. И утешал себя старушечьим голосом:
— Не плачь, не рыдай. Ты мое дитятко. У маленького животик болит. А мы ему молочка дадим.
Ольга села поспешно, ноги свесила и, когда плач утих, почесала одной ногой другую.
— Не дают спокойно утопиться, ходят тут, будто другой дороги им нету… Туфли я, пожалуй, оставлю. Они еще совсем новые. — Ольга сняла туфли, обтерла с них пыль носовым платком, заодно нос вытерла и поставила туфли на парапет. Встала во весь рост…
Птицы над ее головой примолкли, оцепенели от жгучего любопытства. Кроме вороны…
— Прощайте, деревья. Птицы, прощайте. Вы меня никогда не презирали. Если разобраться, вы тоже рыжие. Вас тоже многие обижают. И ты, камень, прощай. — Ольга нагнулась, погладила теплый камень-гранит, отполированный многими прикосновениями. — Ну, а теперь пора. Еще раз прощайте. — Ольга руки раскинула…
Боба за кустом взвизгнул и засмеялся.
— Нетушки, нетушки, — затараторил он, как пятиклассница, у которой есть что сказать подружкам по большому секрету. — Нетушки, и не спорьте. Она сама мне сказала, что ей Танька сказала, а Танька слышала в щелку… Ха-ха-ха… Хи-хи-хи…
Ольга опять села.
— Бегают тут. Ходят всякие. Эй вы, уходите отсюда! — Она подождала, пока смех замолк. Повздыхала досадливо. — Свитер я тоже оставлю. Это хорошая вещь. Мне его мама вязала. Кому-нибудь пригодится. — Ольга стащила свитер, положила его рядом с туфлями. Встала, руки раскинула. — Прощайте, деревья. Листья, прощайте…
Боба за кустом в один миг скинул кеды и куртку. Напружинился весь.
— И вы, птицы, прощайте… Почему вы молчите? Вам противно со мной разговаривать? — Ольга почесала затылок, поежилась. — Холодно…
Ворона снялась с дерева, полетела в другую часть парка, где карусели.
— А почему я должна топиться? — сказала Ольга. — Если я утоплюсь, все будут ахать и охать, станут жалеть бабушку. Старуха Маша скажет, что я вся как есть в рыжую Марфу. Боба скажет: «Рыжая, от нее чего хочешь ждать можно». Зачем это я должна топиться из-за дураков? — Ольга сунула руки в карманы.
Птицы над ее головой запищали — принялись спорить, права Ольга или не права. Некоторые щеглы даже подрались между собой.
Боба за кустом досадливо крякнул.
— Такой был случай прославиться, — сказал Боба.
Раздался свисток, и на аллее появился милиционер, он же шут (дядя Шура).
— Что здесь происходит? Прекратить! Я вам сказал, прекратить стоять близко к воде! Нельзя вас оставить одних ни на минуту. Что это вы тут разделись?
— Что, и раздеться нельзя? Может, мне жарко.
— Не может быть жарко, потому что сегодня не жарко.
— Может, мне изнутри жарко.
— В таком случае вызывают врача, а не раздеваются возле самой реки.
— Не нужно врача. Никого мне не нужно. Может, я искупаться хотела.
— Сейчас же одеться!
Ольга хотела возразить, но милиционер, он же шут (дядя Шура), поднял руку.
— Р-разговорчики!.. Могу я, наконец, иметь личную жизнь?
Боба за кустом второй кед натянул, куртку надел и куда-то пошел, по дальнейшим своим делам. Птицы разлетелись по всему парку, ничего интересного для них уже не предвиделось. Остались только воробьи — и то потому, что им лень летать на далекие расстояния.
— А почему вы не извиняетесь перед публикой? Вы так любите это делать, — сказала Ольга довольно ехидным голосом.
— Р-разговорчики! — Шут (дядя Шура) усмехнулся, снял милицейскую фуражку, сел рядом с Ольгой. — Устал я за вами бегать. Иногда очень хочется мне, чтобы все было тихо, спокойно. Чтобы у всех была красивая личная жизнь.
— Тогда зачем вам эта милиционерская фуражка? Может, для страха?
— Для авторитета. Милиционер всегда прав — в этом смысл его должности. Ты заметила — старые милиционеры похожи на генералов. У них жизнь нелегкая. Нелегко человеку, который всегда прав. Конечно, если он это понял.
— Дядя Шура, у вас с собой нет чего-нибудь поесть, а? Я что-то есть захотела.
— Живешь, если есть просишь. Бутерброд с сыром.
— И вы, дядя Шура, поешьте. Я почему-то не умею есть в одиночестве.
Ольга разделила бутерброд пополам.
— Зачем, а? Зачем они мне не верят? — спросила она, набив рот. — Разве у меня на лбу написано, что я врунья?
— А разве написано, что ты правдивая?
— Шутите вы, — пробормотала Ольга. — Как же это можно не верить человеку, не зная его?
— А может быть, он мазурик.
— Да, но, может быть, он правдив, может быть, честен. Скажите, с чего мы должны начинать отношения?
— С доверия.
— Дядя Шура, а вы не писатель?
— Ты же знаешь, у меня другая работа.
— А может быть, вы пишете по ночам?.. Дядя Шура, если б вы были писателем…
Шут провел по своим волосам рукой, стали они у него серебристыми.
Он очки на нос надел и состарился.
— Ну?
— …и вам бы потребовалось вставить в книжку мерзавца, — уважительным голосом прошептала Ольга.
— Подлеца?
— Ага… — Ольгин голос задрожал. — Каким бы вы его сделали внешне?
— Я бы сделал его таким… пожалуй, немного усталым.
— Усталым?
— Ну да. У мерзавцев трудная жизнь.
— А внешне?
— Я бы сделал его остроумным. Если подлость не остроумна, она беспомощна. Я бы сделал его обходительным, энергичным и вежливым, кстати. Иначе его слишком легко было бы распознать.
— Я про внешность спрашивала.
— Это и есть внешность.
Они помолчали немного. Ольга дожевала бутерброд, стряхнула крошки с колен.
— Я бы не опоздала к началу занятий, — сказала она. — Но у нас на островах не было погоды. Пурга была. Самолеты не летали… Завтра я приду в школу. Учитель поставит меня у доски перед всеми ребятами. Расскажет им, кто я, откуда. А я буду смотреть в класс и буду видеть, как ребята перешептываются. Буду читать по губам слово «рыжая». Потом кто-нибудь самый смелый скажет громко: «Рыжая!» Класс засмеется. Учитель и я покраснеем, нам станет неловко за чужую глупость… Зачем, а? Почему так?
— Напрасно ты беспокоишься, — грустно сказал ей шут. — Ничего этого не случится. Ты ведь теперь не рыжая. Ты теперь черная.
Ольга провела рукой по волосам и бросилась к ступеням, которые уходили к реке.
— Куда ты? — крикнул шут, в этом крике его прозвучала тревога. Он быстро надел фуражку. — А ну, прекратить!
— Да я волосы вымою, — ответила Ольга снизу. — Пусть другие говорят, что они не рыжие. А я рыжая.
— На, возьми полотенце. — Шут достал из кармана полотенце, бросил его вниз и ушел.
Воробьи прилетели крошки клевать. Они разодрались, как водится. И, как водится, не успели попировать в свое удовольствие: к парапету подошли два бородатых парня с рюкзаками и подвесным мотором «Москва». Они сложили рюкзаки и мотор на траву возле кустов.
— Когда она обещала прийти? — спросил парень, у которого росла черная борода.
— В семь, — ответил другой, с бородкой разноцветной.
Парни уселись на парапет. Одежда у них потертая, будто прошагали они тысячу километров. Косынки на шее, как у туристов сейчас полагается, и шляпы на голове. Кроме всего прочего, была у парней гитара. Парни запели туристскую песню, подыгрывая себе на гитаре.
Спели.
Чернобородый увидел Ольгин свитер на камне.
— Кто-то свитер оставил. — Он взял свитер, помял его. — Шикарный свитер, где бы такой связать? Эй! — крикнул он. — Кто тут свитер оставил?
— Я, — ответила Ольга снизу. — Это мой свитер.
Парни перегнулись через гранит.
— Что ты там брязгаешься в нашей лодке? Не зачерпни воды.
Когда они обернулись, перед ними стоял гражданин в макинтоше. Макинтош переливался, менял окраску из зеленой в фиолетовую, как спинка жука-скарабея. И шарф и шляпа у гражданина были разноцветными и невпопад.
— Прекрасная осень, — сказал гражданин. — Люблю этот старинный парк. Поэзия… Извините, но я не понимаю: зачем вам, молодым людям, бороды? Зачем вам уродовать ваше лицо?
— Вы сегодня трехсотый, — сказал гражданину пестробородый парень.
— Не понимаю.
— Мало понять — важно почувствовать. Пока мы не отрастили бород, мы даже и не подозревали, как густо мир заселен парикмахерами. Вы как бреете, с мылом или без мыла?
— Да я сторонник прогресса.
Парни захохотали.
— Над чем смеетесь? — спросил гражданин протестующим голосом.
— Просто так.
— Для души.
— Просто так не смеются. Смеются всегда над чем-нибудь или над кем-нибудь. Над чем вы смеялись?
— Ну, просто так.
— Для души.
— Допустим. Но и просто так нельзя. Смех всегда подозрителен. — Гражданин оглядел себя, даже умудрился себе на спину поглядеть. — Ничего нет смешного.
— Конечно, — сказал ему парень с разноцветной растительностью. — Вы элегантны, как торшер.
Гражданин отпустил ему терпеливую вежливую улыбку.
— Я человек широких взглядов, но ведь существуют общие эстетические нормы. Зачем вам эта растительность на подбородке? Вы под кого? Под Сурикова или под Хемингуэя?
— Мы просто так.
— Для души.
— Своеобразие от недомыслия. Самобытность от неумения вести себя в обществе. А ведь еще Антон Павлович Чехов говорил на эту тему…
— Поцелуйте вашу милую кошечку Розу, — сказал ему чернобородый.
— Не забудьте полить ваш любимый кактус, — сказал ему пестробородый.
— Я от вас этого не ожидал. А еще образованные. — Элегантный гражданин отошел. Ему, наверное, очень хотелось уйти совсем, но что-то удерживало его, что-то невысказанное. — Бескультурье, — сказал он. — Деревенщина в шляпах!
Парень с разноцветной бородой улыбнулся и, надеясь вернуть разговор в русло поэзии, протянул гражданину руку.
— Пусть жертвенник разбит — огонь еще пылает.
— Неандертальцы! — закричал гражданин петушиным криком. Поправил сбившийся галстук и ушел, презрительно и гневно выпрямив спину.
— Этот не умрет — культурен до упора. — Чернобородый сплюнул. — Павлин!
За его спиной послышался смех. Над парапетом торчала Ольга. Волосы ее горели осенним пламенем. Ольга смеялась, била кулаком по граниту.
— Да здравствует солнце, да скроется тьма! — сказал ей чернобородый.
— Чего смеешься? Смех всегда подозрителен, — сказал другой.
— И вас дразнят. — Ольга залезла на парапет. Уселась между парнями. — И меня дразнят.
— Нас не дразнят. Нам просто не доверяют.
Ольга провела по голове расческой. Волосы ее подсохли и теперь сияли под солнцем.
— Я думала, мне плохо. А вам еще хуже. Вы бородатые, я рыжая. Вот встретились… А этот мужчина дальтоник. Он не различает красок.
Парни захохотали.
— Павлин-дальтоник…
Ольга спрыгнула с парапета. Надела свитер. Поежилась.
— Хорошо, что я вас встретила. Теперь мне будет гораздо легче. Почему, а? Я знаю, что смеются не только надо мной одной, — и мне легче. А вы не великие люди?
— Нет пока. Но мы постараемся, — серьезно ответил ей парень с разноцветной растительностью.
— Постарайтесь, а то вам житья не дадут. Бороды разрешаются только великим. — Вдруг Ольга потускнела и сникла. — Хотя что вам, вы можете бороды сбрить.
— Что ты! Слово даем!
— Мы уже столько вытерпели. Мы теперь как булат.
— Я тоже не стану расстраиваться, — развеселилась Ольга. — Это зачем же я должна расстраиваться из-за дураков?
— Ты уже почти гениальная, — сказал ей чернобородый.
— Смейтесь, я не обижусь. Я рыжая, вы бородатые. Нам бы сюда еще лысого. Полный набор.
Прямо к ним по дорожке шагал подвыпивший старикан с продуктовой сумкой. Он остановился, хихикнул:
— Р-рыженькая… — Сделал из пальцев козу, пощекотал Ольгу и еще хихикнул: — Рыжик! — Потом он оглядел парней и насупился.
— Папаша, вы, конечно, культурный человек, — торопливо сказал ему парень с разноцветной бородой. — Мы вас очень уважаем, папаша. Не нужно нас разочаровывать. Не надо. Мы все знаем. Мы исправимся.
— Я ч-человек к-культурный. Я к к-культуре всю жизнь стремлюсь и приближаюсь. — Старикан сделал строгие глаза, скомандовал: — Обрить! Наголо!
Парень с разноцветной бородой отвел старика в сторону.
— Идите, папаша, отдыхайте. Дома вас старушка ждет, пирогов напекла с яблоками.
— Напекла? — спросил старикан недоверчиво. — Точно знаешь? Старуха меня уважает. И я ее уважаю. Сонюшка, я иду-у!.. — заорал он нараспев. Потом подмигнул и спросил хитро: — Ребятушки, а зачем вам эти бороды проклятые? Вы же русские люди, зачем вам волосья жевать? А может, вы не русские? Может, скрываетесь? А ну, покажь документы!
Парень с разноцветной бородой снова обхватил старика за плечи.
— А чего ты мне сказать не даешь? Отпусти меня, я сказать желаю. Требую разговора! Ребятушки, вы же советские люди. Зачем вам эта гадость на подбородке?
— Дураков считать, — угрюмо сказал чернобородый.
Старик хихикнул, кашлянул.
— Молодец, сынок. Люблю молодцов. Я молодой был проворный… Погоди, это ты кого дураком назвал? Ага, пьяного обидели. Я вам в папаши годен, а вы обижать. Советская молодежь… «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» — запел он строго и величественно, отчего задрожал весь. Потом плюнул себе на подбородок, утерся и сказал: — Тьфу на вас.
— Вы, папаша, не плюйтесь, вы прямо кулаком действуйте, — посоветовал ему чернобородый. — Прямо в зубы.
— Э-э, не обманешь. Нынче народ не тот. Ему в морду дашь, а он драться лезет. Сбрейте, а? — Старик повесил сумку на сучок, снял пиджак, сложил его аккуратно, оправил рубашку под ремнем, выпятил грудь и рукой взмахнул. — Я что сказал?! — закричал он. — Развелось всяких рыжих и бородатых. — И заплакал: — Сбрейте, а? Дайте мне сто лет прожить.
— Пожалуйста, — сказал парень с бородой разноцветной. — Мы подарим вам вечность. Нам, папаша, не жалко.
— Ау-у! О-ля-ля! Где вы? — На дорожку выбежала запыхавшаяся девушка в джинсах.
— Поехали! — Она увидела Ольгу, сказала: — Абрикосинка, подосиновик, настурция!
И не успела Ольга ответить, девушка уже командовала:
— Пошевеливайтесь, до нуля остались мгновения… Не мешкайте, бородатые. Обленились тут без меня.
Парни подхватили рюкзак и мотор.
— Куда ж вы, сынки? — обиженно спросил старик. — И не поговорили как следует…
Снизу, с воды, раздался хохот, загремели уключины. Звук весел пошел по воде, удаляясь.
— А может, всех бородатых в застенок? А может, всех бородатых на каторгу? И наголо! — бормотал старик в неуверенности.
Ольга от него отвернулась.
Старик пиджак свой поднял, почистил.
— «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» — запел он. — Слушай мою команду! Обрить! Наголо!
Когда Ольга обернулась, старик сказал ей:
— Умные? Им кажется, что они выше? А почему они выше? Хамье! — И запел нежно: — Сонюшка, я иду-у… — И пошел сквозь кусты.
— Я знаю, что я теперь буду делать, — сказала Ольга. — Я теперь буду смеяться.
Мимо нее по дорожке шла сиреневая женщина с заграничным портфельчиком. Вслед за женщиной, словно на поводке, торопилась девчонка с черными кудрями, та самая девчонка, которая, конечно, покрасивее Ольги.
— Вы только на меня посмотрите, — говорила эта девчонка. — Я для вас в самый раз.
— Я на тебя уже посмотрела.
— Я сниматься хочу.
— Все хотят.
— А я больше всех хочу. Я три года перед зеркалом упражнялась.
— Все упражняются. И не морочь ты мне голову.
— Я умею петь басом. — Девчонка запела на непонятном языке с восточным акцентом. И заплясала. И так увлеклась, что не заметила даже, как женщина скрылась.
— Тьфу! — сказала она, обнаружив побег. — Стоило глотку портить. Строит из себя режиссершу, а сама ассистентка. Что она понимает! Уж если я им не нравлюсь, тогда понятно, почему нет хороших картин.
Ольга вскочила на парапет.
— Ничего тебе не понятно. Черная ты ворона. Бутылка из-под чернил! Кривляка! Ну, что уставилась? — Ольга принялась петь, кстати, тоже на непонятном языке, и плясать. — Подумаешь, — сказал она, отдуваясь. — Так петь и плясать все могут, только стесняются. Еще перед зеркалом упражнялась три года. Не могла это время на дело потратить. Черная ночь ты. Копоть!
Девчонка попятилась. Ольга соскочила с парапета, взмахнула руками.
— Кар-ррр! Ты в зеркало не видела, какая ты уродина? Ты посмотри и умри от досады. Я сейчас прысну!
Девчонка вскрикнула и пустилась бежать.
— Наповал! — сказала Ольга. Посмотрела вокруг, в глазах ее сверкал боевой огонь. — Берегитесь, — сказала она. — Я буду смеяться над всеми!
Картина восьмая
Вечер приблизился к городу, он развел темные краски на площадях и на улицах. На другом берегу реки дома тесно прижались друг к другу, как заговорщики. Ветер утих.
Из парка на набережную вышла Ольга. Увидела шута (дядю Шуру), обрадовалась. Шут стоял с букетом цветов, важный и бледный.
— Дядя Шура! — крикнула Ольга.
Шут вздрогнул, поморщился от досады.
— Опять ты? Могу я иметь личную жизнь?
Ольга засмеялась.
— Чего ты смеешься? Не смейся.
Ольга уселась рядом.
— Дядя Шура, у вас глупый вид. Ха-ха-ха. Ну до чего же у вас глупый вид!
— Перестань хохотать, — сказал ей шут (дядя Шура). — Это тебя не касается, какой у меня вид.
— Как же… Вы, наверно, влюбились. Потеха. Комедия… Дядя Шура, вы элегантны, как торшер.
Шут посмотрел на Ольгу печальными глазами.
— Иди-ка ты лучше домой.
— А что, и смеяться нельзя? — спросила Ольга.
— Смейся, — сказал ей шут.
— Ну и буду. Я теперь решила так жить. Я теперь над всеми буду смеяться. Я теперь всем покажу.
— Смейся, — сказал шут (дядя Шура). — Показывай.
— Сейчас. — Ольга огляделась.
По набережной гуляли нарядные люди — воскресенье было. Прямо к ним шел Тимоша. Он смотрел на Ольгу большими глазами.
— Ага! — Ольга заерзала от нетерпения. — Иди, иди. Ну, подходи поближе… — Голос ее стал мягким и сладким, как пастила.
Тимоша подошел, облокотился на парапет.
— Хорошо, что я тебя разыскал.
— Это просто отлично, даже прекрасно, — сказала Ольга. — Дорогой Тимоша. Юрик!
Тимоша помигал немного.
— Ты на нас не сердись…
Ольга перебила его:
— Что это у тебя с носом?
— А что? — Тимоша потрогал свой нос.
— Он же у тебя как огурец. Ты, когда чай пьешь, лимон носом давишь. А уши! Уши — как у слона. Ты, когда спишь, ушами глаза закрываешь.
Тимоша слегка отодвинулся.
— Ну, ты даешь, ну, я пошел.
— Иди, иди, — Ольга ему улыбнулась. — Иди червяков копай. Носатый крот. Неудачный потомок слона. Червячный спекулянт. Лопоухий щенок. Ушастый головастик. Боевая киса-мяу. Шестью шесть!
Тимоша сжал кулаки, пододвинулся к Ольге и, не зная, как ему поступить, спросил дядю Шуру:
— Что с ней?
Дядя Шура пожал плечами.
Тимоша снова уставился на Ольгу.
— Неужели? — прошептал он. — Ой-ей-ей… Может, ты пить хочешь? Я сейчас. Я тебе принесу лимонаду. — Он оглядывался на бегу и сокрушенно качал головой.
Ольга откашлялась.
— Вот балбес! Он что, не понимает, что я над ним смеюсь? Бывают такие, которые не понимают.
— Смейся, смейся, — сказал дядя Шура. — Показывай. Над товарищами смеяться легче всего. На крайний случай, их можно обвинить в отсутствии чувства юмора.
— Какой он товарищ! Все они только и думают, как бы меня побольнее боднуть.
Как раз в этот момент мимо них проходил гражданин в макинтоше. Он остановился напротив шута (дяди Шуры).
— Здравствуйте, — сказала Ольга. — Вы еще не поправились? Вы меня узнали?
— Здравствуйте, дитё, — ответил ей гражданин. — Во-первых, я никогда не болел. Во-вторых, я тебя, конечно, узнал. Мне это легко дается. Хоть я лично и не имею детей, но все дети мира — мои дети. Цветы жизни… — Гражданин потянул носом. — Аромат. — Он наклонился к дяди Шуриному букету. — Разрешите насладиться? Прекрасные эфироносы. Дары природы.
Он посмотрел величественным взором вдаль.
— Да, ничего не скажешь, наша река одна из красивейших городских рек мира. Не правда ли, в этом понятии есть какая-то глубина.
— И ширина, — пискнула Ольга.
— И ширина, — согласился мужчина.
— И длина, — рискнула Ольга.
— И длина, — спокойно и терпеливо согласился мужчина. — А между прочим, вы ведь прохожих ногами мараете. Вы уже не дети, чтобы сидеть верхом на парапете.
— А где нужно сидеть? На тротуаре? — спросила Ольга.
Гражданин улыбнулся ей:
— Я терпелив. Дома сидеть нужно. Изучать классику высочайших умов.
На реке печально прокричал буксир, и, словно эхо, откликнулся ему другой голос:
— Сынки-и, где вы-ы? Уплыли! — На набережную вылез подвыпивший старикан с продуктовой сумкой. — Сынки-и, я вас простил. Мне с вами поговорить желательно. Я без разговора болею… — Старикан увидел Ольгу — обрадовался. Сделал из пальцев козу. — Рыженькая. Забодаю, забодаю. Рыжичек, я их простил, а они уплыли. Я им в папаши годен, в деды. А может быть, наголо? — Старик махнул рукой, словно у него в руке была сабля. — Всех — наголо!
— А вы не кричите, — сказал ему гражданин в макинтоше. — Люди любуются красотой нашего прекрасного города, а вы кричите.
Старикан приподнял свою сумку.
— Наклонись, милый. У меня в этой сумке два утюга лежат. Я тебе дам по кумполу, ты и расколешься, как арбуз.
— Что?! — Гражданин в макинтоше голос повысил: — Вы, простите, ихтиозавр.
— А ты-то? Верблюд нестриженый. Павлин!
— Старое чудовище!
— Чертополох мокрый. Горшок с букетом.
— Ха-ха-ха, — сказала Ольга. — Я прысну.
Шут (дядя Шура) вытащил милиционерский свисток. Свистнул, призывая к порядку. Гражданин в макинтоше и старикан разом повернулись.
— Мы ничего, — сказал старикан. — Мы вот встретились. — Старикан обнял макинтоша. — Здравствуй, друг Петя!
— То есть как это — ничего? Сначала обзывает, а потом ничего? Я вам не Петя!
Старикан посмотрел на него с презрением. Обнял шута (дядю Шуру).
— Действий не было. Нецензурщины — не дай бог. Сынок, закон не нарушен!.. Георгинчик! — сказал он гражданину и пошел, потряхивая сумкой. — Сонюшка, я иду-у!..
Гражданин в макинтоше приподнял свою модную шляпу.
— Извините, закон действительно не нарушен. Не смею мешать. Я все понимаю. Вы на посту. — И он удалился на цыпочках, чтобы ни звука, ни шороха.
— Смейся, ты хотела смеяться, — сказал Ольге шут.
— Сейчас. — Ольга прокашлялась.
Прибежал Тимоша с бутылкой.
— На, попей лимонаду.
Ольга взяла у него лимонад, отпила глоток. Вдохнула свежего воздуха, который, как и подобает, немножко припахивал нефтью.
— У тебя что, никакого самолюбия нет? И ты не обиделся? Серый ты, как туман.
Тимоша крепился, хотя видно было по всему, что это дело дается ему с трудом.
— Что ж на тебя обижаться? Смешно на тебя обижаться. Мне тебя очень жаль.
— Это почему тебе меня жаль? — воскликнула Ольга. — Это зачем?
— Что я, не человек? Что, у меня сердца нет? Ты не волнуйся, тебе вредно волноваться. Хочешь, я тебе мороженое принесу?
Ольга повернулась к шуту (дяде Шуре).
— Чего он ко мне лезет с нежностями? Он что, с ума сошел?
— Ты не волнуйся, ты не волнуйся, — сказал Тимоша.
Ольга уставилась перед собой, окончательно сбитая с толку.
— Дядя Шура, что происходит? Может, он принимает меня за сумасшедшую? Асфальтовая голова. Зоопарк в одном лице.
— Смейся, — сказал ей шут.
Тимоша тронул его за локоть.
— Вы «скорую помощь» вызвали? — Он спросил это шепотом, но Ольга услышала.
— С чего это ты придумал? Зачем «скорую помощь»? Я не больная.
— А чего ты кричишь как сумасшедшая? — озлился Тимоша. — Чего ты говорила, что у меня уши глаза закрывают?
Ольга сложила руки на коленях, сгорбилась.
— Так, значит, над тобой смеяться нельзя?
— А чего надо мной смеяться? Уши у меня как уши, как у всех людей. Нос как нос. Голова как голова, как у всех головы.
— И у меня волосы как волосы! Как у всех волосы. Видели, дядя Шура, лучше быть сумасшедшей, чем рыжей. Сумасшедшей почтение, и ласковое обхождение, и лимонад. — Она бросила бутылку в реку и захохотала. Смеялась она сухим неестественным смехом, похожим на плач. Что-то ломалось в этом смехе, стонало и вот-вот должно было рухнуть. — Юрик, я сумасшедшая! Живо за лимонадом! Ха-ха-ха…
В шорохе, в треске нейлона возникла возле них сиреневая женщина с заграничным портфельчиком в клетку.
— Прелесть! Находка! Ты думаешь, это легко? Напрасно ты так думаешь, — сказала она полным восхищения и усталости голосом. — А глаза! Какие глаза. Крупным планом. Все будут в восторге.
Ольга отодвинулась от нее.
— Что с вами?
— Вы, наверно, побывали на юге и перегрелись, — сказал Тимоша.
Женщина не обратила внимания на эти слова. Она смотрела на Ольгу, как смотрят художники на еще не законченное полотно.
— Ты нам подходишь. Роль прямо для тебя написана. — Женщина спохватилась, объяснила: — Я с киностудии. Мы тебя будем пробовать. Ты рада?
— Ужасно рада, — сказала Ольга. — Я вся в восторге. Я умею петь басом. — Ольга запела: — Ля-лям-ля-лям, ля-ли-ля-лям…
Женщина остановила ее:
— Это детали… — И заговорила так, словно перед ней был еще некто и к этому некто она обращала свои слова: — Представьте себе: умная девочка, одаренная, смелая. В силу этих перечисленных качеств она всех презирает, даже мальчика, в которого влюблена. Трагично. Как ты находишь? — спросила она у Тимоши.
— Я в этом не понимаю, — сказал Тимоша.
— Я сяду. Я так устала. — Женщина уселась на парапет. — Пять тысяч мальчиков, пять тысяч девочек — с ума сойти… Итак, в своем тщеславии наша героиня пытается встать над обществом. Ничего не прощая, взыскательная и надменная, поднимается наша героиня к своему неизбежному краху. Ее ненавидит весь класс, ненавидит вся школа. Но ничего не могут с ней поделать. Все хлопочут вокруг нее одной. А что поделать? Она хорошо учится. Выгонять из школы нельзя. А как быть? Поэтому крах у нее будет моральный.
— Ну, вы даете, — сказал Тимоша. — Таких не бывает. Такую бы в два счета приземлили.
— Ничего не понимает, — сказала Ольга и улыбнулась женщине. Потом она строго посмотрела на Тимошу. — Ну что ты можешь понимать, ты, серый, как туман?
— Да, да, конечно. Хорошая фраза. — Женщина посмотрела на Ольгу и слегка от нее отодвинулась. — Эту фразу мы впишем в сценарий. Ты ее сама придумала? Голова кругом. «И мальчики кровавые в глазах…»
Ольга кивнула:
— Сама.
Тимоша сжал кулаки.
— Шестью шесть, — сказала Ольга.
Тимоша сжал кулаки еще крепче.
— Зоопарк в одном лице, — сказала Ольга. — Ну, ударь, ударь. Я теперь актриса, я теперь на вас чихаю. — Ольга захохотала, а когда отсмеялась, спросила у женщины: — Хотите, я научу вас сводить бородавки?
— Но у меня нет бородавок, — сказала женщина.
Ольга оглядела ее с головы до ног.
— Как мне вас жаль. Ничего-то у вас нет: ни красоты, ни вкуса, ни такта, ни даже бородавок.
Женщина еще дальше отодвинулась от Ольги. Поежилась.
— М-да, — сказала она. — Находка, нечего сказать. — И кисло добавила: — Прелестно, этот текст мы впишем в сценарий. В жизни не соглашусь работать на детской картине. Пять тысяч мальчиков, пять тысяч девочек — и все поют басом. Повальное бедствие.
— Не хочу я сниматься, — сказала Ольга тоскливым, затравленным голосом. — Оставьте меня в покое.
— Ай, не морочь ты мне голову. Ты нам подходишь. Я за тобой уже целый час наблюдаю.
— Вы считаете такой срок достаточным? — спросил шут (дядя Шура).
— А вы кто такой, чтобы интересоваться?
Шут достал из-за парапета милиционерскую фуражку. Надел ее на голову. Сиреневая женщина посмотрела на него долгим, сожалеющим взглядом.
— Умоляю. Я видела фильмы о милиционерах. Довольно плохие. Но фильма, сделанного милиционером, не видела, даже плохого.
Шут (дядя Шура) развел руками.
Ольга резко повернулась к женщине.
— Вы всерьез думаете, что я мерзавка? Я не такая!
— Какая разница, такая ты или не такая. Не такая — научим. Важны задатки. Чтоб я еще пошла работать на детскую картину!
— А кто вас заставляет? — спросил Тимоша.
— А ты молчи, боевая киса-мяу. Зоопарк в одном лице.
Тимоша снова сжал кулаки.
Женщина вытащила из сумки открытку.
— Возьми. Здесь написан наш адрес и мое имя. Покажешь на проходной. Я тебя жду. Я уверена, мы полюбим друг друга. — Женщина погладила Ольгу по щеке. Пошла сгорбившись.
Дядя Шура отобрал у Ольги открытку, разорвал ее и бросил клочки в воду.
— А я, может быть, славы хочу, — вяло возразила Ольга.
— Хватит! Прославилась.
— Не хватит! — крикнула Ольга.
— Не кричи. Я взываю к твоему рассудку. Короче — к уму.
— Это самое легкое! Когда нельзя воззвать к рассудку того, кто виноват, взывают к рассудку того, кто прав. Почему, когда один обидел другого, обиженному говорят: прости его, ты должен быть умнее? Почему обиженные всегда должны быть умнее обидчиков? Почему умному всегда говорят — уступи? Почему дуракам и хамам такая привилегия?
— Почему? — угрюмо спросил Тимоша.
Шут (дядя Шура) снял фуражку, лоб вытер носовым платком. Открыл рот, и изо рта у него стали вылезать шарики — розовенькие, голубенькие, зелененькие, лимонные, ясненькие, — короче говоря, разноцветные шарики.
— Не знаете, — грустно сказала Ольга.
— Эй! — раздался крик. — Эй, где вы?! — На набережную вылетели Аркашка с Ольгиным нерпичьим портфелем и Боба. — Вот вы где! Мы запарились. Мы весь парк обегали.
Ольга взяла у Аркашки портфель.
Аркашка старательно дышал, обогащая свою загнанную кровь кислородом.
Он отдышался наконец. Стащил Ольгу с парапета.
— Прячься быстрее. Сюда бабушки мчатся. Три квартала висели у меня на пятках. В парке я их сбросил со следа. Они сейчас здесь будут, зуб даю — у моей бабушки нюх чувствительный.
— Дядя Шура, спрячьте меня, — попросила Ольга.
Дядя Шура открыл дверь будки. В этой будке некогда стоял милиционер-регулировщик, но повесили над перекрестком светофор-автомат — и регулировщик оказался ненужным. Будку оставили на всякий случай: вдруг автомат испортится.
Первой на набережную выбежала старуха Маша, за нею — старуха Даша. Они подозрительно оглядели компанию.
— Кто ее видел?
— Куда она делась?
— Шурка, отвечай, ты ее схватил? — спросила старуха Маша и, не дав времени шуту на ответ, заголосила: — Вся в рыжую Марфу! Родная бабка лежит под уколом, валерьяновку стаканами пьет. А она гуляет. Она обиделась. У нее нервы. Где она?
— Я сказал — топиться пошла, — ответил за всех Аркашка.
— А я тебя за ухо.
Аркашка безучастно подставил голову.
— Отрывайте, все равно когда-нибудь оторвете.
Боба вступил в игру печально возвышенный, закатив глаза к небу:
— Она утопилась. Она действительно утопилась. Встала на парапет. Руки вот так. Сказала: «Я всех прощаю, всех, всех». Потом сказала: «Прощайте, природа и небо, одни только вы меня понимали». И бултых…
— Господи, твоя воля! — Старуха Маша перекрестилась. Спину выпрямила и заговорила грустным возвышенным голосом: — Что же мы Клаше-то скажем?.. Такая хорошенькая, славная такая. А уж вежливая, а уж воспитанная. Умница. А какие у нее волосики были чудесные. Я таких отродясь никогда не видела, как огонек…
— И ты не бросился ее спасать, такую девчонку? — тихо спросила Бобу старая дворничиха.
— Я не мог. Я простуженный. — Боба закашлялся хрипло и засипел: — У меня катар.
— А ты? Почему не прыгнул? — спросила дворничиха у Тимоши.
— Я? Вы меня спрашиваете?
— Бестолковый! Тебя, а то кого же?
— Я? Почему я не прыгнул? — Тимоша не сразу нашелся. — На меня столбняк напал. Я вроде окаменел. Вот так, — Тимоша выпрямился, нижняя челюсть у него на минуточку отвалилась.
Дворничиха засмеялась, на него глядя, но вдруг сморщилась вся и заплакала.
— Ты чего? — Старуха Маша бросилась к подруге, принялась тормошить ее, утешать. — Что ты, что ты, Даша? Ты, никак, плачешь? Если уж Даша заплакала, значит, в самом деле что-то серьезное произошло, — сказала она и снова принялась тормошить и утешать подругу. — Даша, не плачь. Ну, Даша. Такая девчонка была! Абрикосинка наша-а-а!..
Плакала Маша.
Плакала Даша.
— Такая девчонка была… За такую девчонку не только в воду — в огонь можно прыгнуть. А они, видишь, простуженные, в столбняке. Лоботрясы. Я бы на их-то месте в такую девчонку влюбилась по гроб жизни.
— Спокойно, тетя Даша, спокойно, — остановил ее шут. — Это другая тема. Сегодня мы ее не касаемся.
— Про любовь в твоем театре нельзя, — вздохнула дворничиха. — Говори, куда ты дел Ольгу? Ее бабка в постели лежит, в ожидании инфаркта, мы по городу бегаем на больных ногах. Куда ты ее дел?
— Куда ты ее дел? Говори, Шурка, — поддакнула старуха Маша.
— Никуда, — ответил шут. — Она домой поехала.
— Врешь ведь.
— Точно. Взяла такси и поехала. Все видели.
Старая дворничиха оглядела всех. Все смотрели на нее искренними, правдивыми глазами.
— У, мазурики!
— Аркадий, пойдем. Пойдем, внучек.
Аркашка увернулся от ласковой руки своей бабушки.
— Чего это ты от бабушки бегаешь? — изумилась старуха Маша и, увидев, что старая дворничиха уже направилась уходить, крикнула ей: — Даша, ну куда ты? Раз она живая, можно не торопиться. — И тут же ловко ухватила зазевавшегося Аркашку за ухо — даже вазелин не помог. — Домой, — прошептала она сладострастно, — за рояль!
Аркашка вопил:
— Отпусти ухо! Я этого не потерплю.
— Потерпишь. Мы и не такое терпели, и ты потерпишь. Нас родители вожжами учили поперек спины — мы молчали. А вас за ухо тронешь — вы в крик. Щепетильные шибко.
Когда она уволокла Аркашку, Ольга вылезла из будки регулировщика.
— Я и не знала, что я такая хорошая, — сказала она. — Как странно. Это зачем, дядя Шура?
— Не задавай вопросов — тема исчерпана, — сказал ей шут.
— Но… — сунулся Боба.
Шут (дядя Шура) милиционерскую фуражку надел и в милиционерский свисток засвистел.
— Пр-рекратить!
По свистку остановилась проходившая мимо «Волга». Таксист подбежал к дядя Шуре.
— Нарушил, товарищ начальник. Я понимаю. Осознаю. Нарушил.
— По-моему, вы ехали как положено.
— Шутите. Ха-ха-ха! Милиция всегда права. Милиция не останавливает тех, кто правильно ездит. Клянусь, больше не повторится. Не везет мне. Кругом не везет.
Таксист сказал шуту на ухо:
— Фиаско. Пардон, я вас и в этой красивой фуражке узнал. И я вам скажу — фиаско. Я ей, простите, предложение сделал.
— Согласилась? — нервно поинтересовался дядя Шура.
Таксист посмотрел на него понимающе.
— Я же говорю: фиаско. Поясняю: наотрез отказала.
Дядя Шура вздохнул облегченно, лоб платком вытер, достал из-за парапета свой красивый букет.
— Отвезите домой эту девочку.
— Эту рыженькую? Какой рыжик, морковочка. А ну, молодые люди, в машину.
— Дядя Шура, оштрафуйте его, — попросила Ольга.
— Поедем, морковочка. Штрафы, рыженькая, не твое дело.
— Дядя Шура, оштрафуйте его хоть совсем ненамного. Хоть на десять копеек, — попросила Ольга.
Таксист взял ее и понес. И когда машина отъехала, шут снял с головы фуражку.
— Что я могу поделать, если нет такого закона, по которому бы штрафовали за слово «РЫЖИЙ».
Девушка-продавщица бежала по набережной. Она махала рукой дяде Шуре и улыбалась.
Шут (дядя Шура) быстро фуражку спрятал, с гранитного парапета букет цветов взял, девушке навстречу шагнул, сам себе нечаянно на ногу наступил и упал — растянулся. Рассыпались цветы. Шут сел, сам над собой заплакал. А вокруг смеются.
Все смеются, все, кто участвовал в этой истории. Бабки-старухи смеются, шикарный охотник смеется, гражданин в макинтоше смеется, бородатые парни и девушка в джинсах, старик с продуктовой сумкой смеется. Тимоша, Боба, Аркашка смеются. Ольга тоже.
Шут встал, отряхнулся. Послал девушке-продавщице воздушный поцелуй — мол, не огорчайся.
Смеются вокруг. А девушка чуть не плачет.
— Не торопитесь смеяться, — грустно сказал шут.
Он вынул из-за пазухи розу, подал ее девушке-продавщице. Роза заполнила обе ее ладони, яркая, жгучая, необыкновенно прекрасная.
— О досточтимый зритель, — сказал шут, — не торопитесь смеяться…