Спокойно входит мысль в прозрачное русло.
Как праздник – будний день! Не солнце ль вновь взошло?
Как радостен теперь в душе разлив певучий.
И песенка без слов, затихнув вдалеке,
Не гибнет, как круги от всплеска на реке, –
К престолу Божьему пред ней пути прямые…
Так молится пчела, жужжащая в цветке,
И, думается, так поют глухонемые,
Не одинокие в их замкнутой тоске.
Давно все взвешено на золотых весах…
Не может пошатнуть ничто их коромысла –
Ни воля гордая, ни гороскопов числа,
Ни страстные мольбы в глухих ночных часах.
Как все, устал и я мечтать о чудесах…
Не безысходная ль над нами ночь нависла?..
Ни в жизни цели нет, ни в жажде смерти – смысла:
Враждебная земля… Молчанье в небесах.
Гнетет немая тьма, как смертная дремота;
И, словно пая топь трясинного болота,
Неумолимая засасывает тишь.
Напрасно ищет мысль лазейки, изворота…
Так мышеловкою захлопнутая мышь
В ней бьется до утра, вся мокрая от пота.
Я слышал. Наяву ль?.. Не призрачно ли бденье?..
Да, было. Смерть прошла, как черный Вельзевул,
Всё смолкло; дрогнул мир и вечным сном заснул.
Прервалось времени бессонное паденье.
Над общим кладбищем, одна, как привиденье,
Еще скользит луна с усмешкой мертвых скул.
Разверст, зияет мрак, и в нем немолчный гул –
Великой пустоты бесстрастное гуденье.
О, если б звук один дошел издалека,
О, если б чья-нибудь прощальная рука,
Любви напутственной мгновенная сердечность.
Молиться?.. Но слова не сходят с языка,
И веет ужасом в лицо немая вечность…
И душу леденит смертельная тоска.
Назойлив черни крик, как гуд озленных ос;
Бранясь, теснит толпу охрана от порога.
И непонятная в претории тревога:
В сердцах испытанных предчувствий трепет рос.
Здесь встреча двух миров, Игемон и Христос —
Меча победный путь и Крестная Дорога…
«Мне предали Тебя за то, что Сыном Бога
Себя Ты называл». — Но в голосе вопрос.
В душе смущен Пилат. Пророк из Назарета
Не плотник ли простой? Откуда ж властность эта:
«Пришел, чтоб Истину свидетельствовать, Я».
«А что есть Истина?..» – И было столько света
Во взоре Узника, что смолкший вдруг судья,
Встав, вышел, устрашен, не смея ждать ответа.
Живу вторично я в тиши моих ночей.
Не сплю. Горит душа… С тревогой ожиданья
Гляжу в былое я, как в зеркало гаданья,
При свете трепетном колдующих свечей.
И чудом вспять течет минувшего ручей –
Все сны, все радости, все страстные страданья…
И с ними входишь ты, как прежде, в час свиданья,
С загадкой памятной приманчивых очей.
В страстях сгорела жизнь. И мне судьба-колдунья
Солгала, как и ты… Но, хоть и сед, как лунь, я,
Мне нынче ворожит камина жаркий треск…
Я молод, – ты со мной: в снежинках шубка кунья,
И в поднятых глазах неизъяснимый блеск
Влюбленных женских грез под лаской полнолунья.
Когда я молод был, я избегал вершин –
Там было холодно, беззвучно, одиноко.
Милей была мне степь, и шум травы высокой,
И золото полей, и мирный быт долин.
Мне город нравился – гудки, шуршанье шин,
Огни и суета. В толпе тысячеокой
Я ласку женских глаз под томной поволокой
Любил с мечтой своей сроднить на миг один.
Но годы опытом, как сытным медом соты,
Мне сердце налили; измучили заботы,
Наскучила любовь и ненависть людей.
Чужой души искать теперь мне нет охоты…
Затишья просит мысль. Чем голова седей,
Тем всё властней влекут меня к себе высоты.
Благоуветливость монашеской светлицы;
Сквозь пеструю слюду играет луч цветной,
Чуть пахнет ладаном… А в сердце гнев хмельной
Горит под смирною одеждою черницы.
Несносен Софье плен. Для этой ли темницы
Разрушила она, смеясь над стариной,
Неволю теремов – вступила в мир иной,
Познала жизнь, любовь, борьбу и власть царицы.
О, только б краткий срок! Вновь кликнуть удальцов…
Как соколы, слетят бойцы со всех концов,
За раскрасавицу Царь-Девку стать горою…
Эх, полно! Что зовешь, царевна, мертвецов!
Не за окном ли там, в глумленьи над сестрою,
Повесил страшный Петр ей преданных стрельцов.
Я гул душевных гроз знавал, – я был моложе!
И в сердце солнце знал счастливых ранних дней!
Но песнь вне родины – растенье без корней…
Душа озноблена. И мысль и чувство строже.
Так настоящее с моим былым не схоже;
Беда со мной везде, и что ни год — черней.
Горька утрата грез. И даже сны бедней
Ночами долгими на странническом ложе.
И всё же ритм стиха, как звон речной струи,
Нет-нет, а расцветит раздумия мои
Под вечер в час зари иль в бодрый день погожий.
Так в бархатной пыли дорожной колеи,
И бессознательно, цветным узором кожи
Еще горит извив раздавленной змеи.
Куда ни глянешь, лес. В его радушной чаще
И кущей теневых сырая полутьма,
И солнечных полян ленивая дрема,
И сочные цветы у речки, чуть журчащей.
В кудрявой зелени, как в заводи молчащей,
Все убаюкано – и церковь, и дома;
Смелей затрепетать страшится жизнь сама,
Чтоб сердце чье-нибудь вдруг не забилось чаще.
В прохладных комнатах затишье и уют;
До мировой вражды, кровавых войн и смут
Нет дела крепкому от века захолустью.
Здесь на душе легко. И чище мысли тут.
Вечерние лучи ласкают сладкой грустью,
И старые часы покоя бархат ткут.
Чуть теплится зарей задумчивая даль;
Опалы облаков дрожат на небосклоне,
И море мирное в своем прозрачном лоне,
Как мать, баюкает вечернюю печаль.
А тут же жизнь грустит. Томясь, поет рояль,
И ропщет чья-то страсть в его призывном стоне…
Но тишь в душе моей, как гладь воды в затоне, –
Не надо ей любви, ей плачущих не жаль.
Забыт юдольный мир, разладом омраченный,
Она встречает Свет, от Света излученный,
Там… там… у крайнего земного рубежа.
Так, созерцанием от яви отлученный,
В самозабвении блаженствует раджа,
Нирваны чаемой искатель утонченный.
Камзолы, кружева, и ленты, и алмазы.
Прием торжественный готовит цвет двора
Царю Московскому. На всех устах с утра
О госте северном чудесные рассказы.
А там, у лестницы, где мраморные вазы
Белеют с двух сторон багряного ковра,
В кругу советников, Людовик ждет Петра,
В огромном парике ребенок большеглазый.
Но дрогнул сонм вельмож… Рванулся… Клик гремит.
Где чопорность маркиз? Их пудреных ланит
Огонь взволнованный пылает беззаконно.
По залам, впереди обеих чванных свит,
Смеющийся, несет до самой сени тронной
Малютку Короля могучий Московит.
В рожденьях Феникса из пламени я чту
Прообраз-самоцвет. Живучий смысл преданья
Для человечества, в тревоге ожиданья,
Хранит бессмертия великую мечту.
Возможно ль, чтобы мы, постигнув красоту
И мудрый замысел в укладе мирозданья,
Познав все радости, изведав все страданья,
Бесследно канули, как искры, в темноту.
Другие есть миры. Иные откровенья…
И жизни новые – преемственные звенья
В цепи, смыкающей единство бытия.
Чрез смерть, как сквозь огонь, пути возникновенья.
Умру… Сгорю дотла… И где-то вспыхну я
С зарею лучшею любви и вдохновенья.