Спешит душа стряхнуть, как обветшавший кокон.
Ей страстно хочется на волю из тенет!
И пусть еще томит оцепененья гнет, –
Так чудны первые неловкие усилья.
Теперь недолго ждать. Бесстрашно распахнет
Она свободные дерзающие крылья
И к солнцу, в юный мир направит свой полет.
У речки шепчущей, в июньский щедрый день,
Беспечный, сплю – не сплю, пригрет недвижным зноем;
Стрекозы синие над зыбью вьются роем,
И нежится в струях цветущий одолень.
Горячий воздух тих. Полуденная лень
Истомно налита снотворных трав настоем;
В листве не слышно птиц; меж ив над водопоем
Коровы пестрые, теснясь, сгрудились в тень.
Лишь треск кузнечиков тревожит сон покоя,
В нем песня струнная неведомого строя,
Внимает сердце ей, как дремлющий гусляр.
А увалень-хомяк, потешный от покроя
Игрушки плюшевой, взбежал на крутояр
И тоже слушает, на задних лапках стоя.
Слыхал – не помню где – я древний сказ один.
Когда на Бога Сил воздвиг мятеж открытый
Первоверховный Дух, гордец многоочитый,
Он в бездну свергнут был с заоблачных стремнин.
Обвалом сорвался сраженный исполин:
Он пал развенчанный, бескрылый и разбитый,
Он канул в глубь земли, столпом огня повитый,
И шумно вылетел из пламени павлин.
Сверкнул он молнией сапфирно-изумрудной;
Зажглась алмазами коронка птицы чудной,
На перьях – золото, смарагд и бирюза.
Горит и блещет хвост, тщеславясь безрассудно,
Но в нем бессчетные померкшие глаза
Застыли в ужасе пред карой правосудной.
Двуликий жребий мой и жалок, и чудесен…
Я сын и пасынок и неба, и земли;
Крылатой мыслью горд, я сам влачусь в пыли,
Вселенная во мне, – но как мирок мой тесен.
Бедна земная жизнь; ее напиток пресен.
Меж тем для острых чувств соблазнами вдали
Роскошно радуги стоцветные цвели,
Пьянили запахи, дразнили зовы песен.
Открыт для высших тайн, не внемлет им мой слух;
Я сердцем верую, но разум слеп и глух,
Свободный, я в плену действительности черствой.
Душа и плоть – враги. И в состязаньи двух
Кипит с самим собой мое единоборство…
Как жаждет тело жить! Как ждет бессмертья дух!..
Вершит свой поздний суд былого опыт строгий.
Что ты от жизни взял? Чем был? Назад взгляни!
Поэзия – мираж! Друзья… Но где ж они?
Любовь… Достойны ль клятв и жертв ее тревоги?
Порывы творчества – сгоревшие чертоги,
Исканья и мечты – погасшие огни…
Ты в царстве призраков губил напрасно дни!..
Ты нищим жизнь прошел… И дальше нет дороги.
Так разум деловой, не видя барыша,
Корит убытками, как скряга вороша
Листы приходных книг в тяжелых переплетах.
О, пусть кидает он концом карандаша
Костяшки звонкие на безучастных счетах…
Так многим, дорогим, любя, живет душа!
Лесной дремотный гул, в камнях ручья журчанье,
Порой смолистый вздох нахмуренной сосны,
Вдали лягушек звон – простая песнь весны,
А в звездах – Ангелов немолчных величанье.
Глубок покой ночной. Не мертвое молчанье,
А голос трепетный прозрачной тишины:
Природы дремлющей таинственные сны
Приобретают в ней нам внятное звучанье.
Всё дышит, всё живет с алчбою волевой,
От пламенных светил над нашей головой
До косных мшистых глыб, прилегших неподвижно.
Не в чуде ль жизни ключ к загадке мировой?
Не в нем ли смысл и цель всего, что непостижно?
Язык безмолвия! Как внятен шепот твой!
Я заглушил в душе о прошлом сокрушенье
И настоящего бессильно не кляну:
Мне старость принесла заката тишину,
Неистового дня благое завершенье.
Былого с будущим я чувствую смешенье,
Две жизни разные учусь сливать в одну;
Как тень грядущего – встречаю новизну,
А юность новую – как наше утешенье.
Сейчас на улице, гурьбою мяч гоня,
Шумел подростков рой; веселый смех, возня,
Потом задорный спор… И схватка буйной драки.
О, сколько было в них упорства и огня…
И как не помечтать, что эти забияки
С судьбой поборятся удачнее меня.
Молитву лепеча в мерцаньи робкой свечки,
Она доверчиво глядит на образа:
Совсем по-взрослому задумчивы глаза
И нимбом золотым дрожат кудрей колечки.
А днем раздолье ей в лесу, в лучах, у речки,
Всё веселит – цветок, и гриб, и стрекоза.
Да вдруг припустит вскачь, размашисто борза,
Как жеребеночек, не ведавший уздечки.
На зависть, право, прыть у этих непосед!
Но истинно сказал безвестный сердцевед,
Что чистая душа и радость – неразлучки.
Невмочь уж мне бежать за быстроногой вслед,
Но смех ее во мне, и ясным счастьем внучки,
Как светом солнечным, согрет усталый дед.
Не Ангел Смерти ли нисходит в те мгновенья!
Вдруг кто-то мне смежит легко глаза рукой,
По телу разольет неведомый покой
И сердце погрузит в затон отдохновенья.
Не мертвенный застой, а тишь без дуновенья,
Где время не журчит бессонною рекой:
Ни помыслов, ни чувств, ни тягости плотской
На крыльях ласковых живого всезабвенья.
Не так ли, в должный миг, придет и смерть моя…
Погаснет внешний мир. Сольюсь навеки я –
Свободный вновь – со всем, что было, есть и будет.
И, как вкусившая целебного питья,
В безгрезном вечном сне душа себя забудет,
Росинкой растворясь в пучине бытия.
Топорщась, воробьи купаются в пыли,
Сквозь дымку солнце жжет, пылая рдяным шаром,
И духота гнетет недвижным банным паром,
И грузны облака, как с мельницы кули.
Попряталось зверье. Цветы изнемогли…
Грозу зачуял лес с тревогой в сердце старом…
Вот шумно вихрь прошел. Вот гром глухим ударом
Сорвался с высоты и катится вдали.
В смятении земля, измученная зноем.
И тучи черные с серебряным подбоем,
Дымясь и грохоча, грядой идут на нас.
Так конница гремит, смыкаясь тяжким строем,
Чтоб с грозным топотом, блестя стеной кирас,
Промчаться по полю, охваченному боем.
Как славно отдохнуть в таверне придорожной
Под полночь всаднику, продрогшему в метель.
Служанка сонная ушла стелить постель,
Трактирщик угли вздул. Камин трещит тревожно.
«Озяб, хозяин, я. Согреть бы глотку!..» – «Можно!..»
В огромной кружке он запенил крепкий эль,
Нескупо рому влил и яблочный кисель,
Крутой, как шерсть овцы, вмешав, растер надежно.
А кочерга уже нагрета докрасна.
В сосуд ее конец! Скорей! – Шипит она, –
Напиток закипел, повеяв пряным паром.
И гость неспешно пьет заветный взвар до дна;
Горячие глотки в крови текут пожаром…
Глаза слипаются… Тепло… И тишина.
«Всё к лучшему… в конце», – по мудрости китайской.
Мне память шепчет вновь минувшего рассказ,
И мертвые цветы давно безводных ваз
Я оживляю вновь с заботою хозяйской.
Всё знал когда-то я, моей порою майской, –
Любовь, любви тоску, и ласку милых глаз,
И ложный их обет… Как много-много раз
За счастьем гнался я, за мнимой птицей райской.
Ошибкам горестным, обманам нет числа…
И где ж печаль о них? Душа не помнит зла,
Как повести чужой в давно прочтенной книге.
Но, незабвенная, доныне так светла
И радостна мечта о том внезапном миге,
Когда ты в жизнь мою нежданная вошла.