Майор припомнил статьи, прочитанные недавно в «Ла депеш дю миди», где говорилось, что знаменитого швейцарского серийного убийцу отправили в Пиренеи. В них специально заострялось внимание на чрезвычайных мерах предосторожности, с которыми осуществлялся перевоз. Как же Гиртману удалось выйти за пределы Института Варнье, совершить безумное преступление и вернуться в палату?
— Не может быть! — как эхо его мыслям, выдохнула Циглер.
Он посмотрел на нее с прежним недоверием, перевел глаза на снежные хлопья на ветровом стекле и сказал:
— Credo quia absurdum.
— Опять латынь, — заметила она. — Что это означает?
— Верую, ибо абсурдно.
9
Диана уже около часа сидела в своем кабинете, когда дверь быстро открылась и тут же захлопнулась. Она подняла глаза, соображая, кто мог бы зайти, не постучав, и ожидала увидеть перед собой Ксавье или Лизу Ферней.
Никого.
Взгляд ее с удивлением остановился на закрытой двери. Раздались чьи-то шаги… но комната была пуста. Голубовато-серый свет, льющийся из чисто вымытого окна, освещал только выцветшие обои и металлические ящички картотеки. Шаги затихли, кто-то пододвинул стул. Другие шаги, на этот раз женские каблучки, тоже умолкли.
— Как сегодня наши пациенты? — прозвучал голос Ксавье.
Она внимательно оглядела стену. Кабинет психиатра… Звуки доносились из соседнего помещения. Но ведь их разделяла очень толстая стена! Еще с полминуты она пыталась понять, в чем дело. Потом глаза нашли наверху стены, в углу под самым потолком, вентиляционное отверстие. Звук шел оттуда.
— Нервничают, — отозвалась Лиза Ферней. — Все только и говорят, что об этой истории с лошадью. Это их всех взбудоражило.
Странный акустический феномен делал каждое слово, любой слог, произнесенный старшей медсестрой, необычайно четким.
— Увеличьте дозы, если потребуется, — сказал Ксавье.
— Уже увеличила.
— Прекрасно.
Несмотря на то что голоса слышались очень тихо, на уровне шепота, можно было различить малейшие нюансы интонации. Интересно, знает ли об этом эффекте Ксавье? Скорее всего, ему не пришлось с ним столкнуться. Ведь до Дианы в соседнем кабинете никто не работал, а она сидит обычно очень тихо. Может быть, звуки слышны только с одной стороны. Ей выделили маленькую пыльную комнатку четыре на два, где раньше располагалась кладовка. До сих пор в углу стояли коробки с архивными документами. Они пахли пылью и еще чем-то неуловимо противным. Диане великодушно предоставили стол, компьютер и кресло, но ее не покидало ощущение, что она сидит в мусорном контейнере.
— Что ты думаешь об этой истории? — спросила Элизабет Ферней.
Диана выпрямилась, прислушиваясь.
— А ты?
— Не знаю, это серьезный вопрос. Считаешь, полиция нагрянет и сюда из-за коня?
— Ну и что?
— Они начнут повсюду совать свой нос. Ты не боишься?
— Чего? — спросил Ксавье.
Последовало молчание. Диана подняла голову к вентиляционному отверстию.
— Почему я должен бояться? Мне скрывать нечего.
Однако голос психиатра даже сквозь вентилятор говорил как раз об обратном. Диана вдруг почувствовала себя ужасно неловко. Она поневоле подслушивала разговор, который принимал весьма щекотливый оборот. Вытащив из кармана халата мобильник, она на всякий случай его выключила, хотя было маловероятно, что кто-нибудь позвонит.
— Я на твоем месте устроила бы так, чтобы они увидели как можно меньше. Ты считаешь, им надо показать Юлиана?
— Только если попросят.
— В таком случае пойду-ка я его навещу.
— Хорошо.
Диана услышала шорох халата Лизы Ферней, когда та поднялась с места. Снова наступила тишина.
— Подожди, — раздался голос Ксавье. — Сейчас не время.
— Ты очень напряжен, я могу помочь тебе расслабиться. — Голос старшей сестры стал вдруг нежным и игривым.
— Господи, Лиза, кто-нибудь может войти.
— Поросенок, ты заводишься с четверти оборота.
— Лиза, прошу тебя, не здесь. Господи, Лиза…
Диана почувствовала, как щеки ее запылали. Когда же они успели стать любовниками? Ксавье в институте всего полгода. Потом она вспомнила о самой себе и Шпицнере. Но ей не удалось связать воедино то, что довелось услышать, и свою историю. Может, все из-за этой обстановки, невообразимой мешанины ненависти, психозов, вспышек гнева, всяческих маний, которые, как дурно сваренная похлебка, плохо влияли на состояние людей? Было во всем этом что-то нездоровое.
— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — шептала за стеной Лиза Ферней. — Ну? Хочешь? Скажи, и я перестану.
— Не-е-е-ет…
— Поехали отсюда. За нами наблюдают.
На улице совсем стемнело. Циглер обернулась и тоже увидела Ломбара, стоявшего у окна. На этот раз он был один.
Она запустила двигатель и сделала полукруг по аллее. Ворота снова открылись перед ними. Сервас быстро взглянул в зеркало заднего вида, и ему показалось, что силуэт Ломбара отдалился от окна, а само оно уменьшилось.
— Что с отпечатками пальцев и с другим материалом? — спросил он.
— Пока ничего доказательного. Но эксперты еще далеко не закончили. Там сотни следов и отпечатков не первой свежести. На данный момент они все принадлежат персоналу. Очевидно, тот, кто нанес удар, пользовался перчатками.
— Тем не менее он оставил слюну на оконном стекле.
— Вы думаете, это что-то вроде послания? — Ирен на миг оторвалась от дороги и посмотрела на Серваса.
— Вызов… Кто знает? — отозвался он. — В этом деле ничего нельзя исключать.
— Или просто глупая случайность. Может, он чихнул возле окна.
— А что вам известно о Гиртмане?
Циглер включила дворники. С темного неба все гуще сыпались снежные хлопья.
— Это убийца сознательный и здравый, не какой-нибудь там психотик в состоянии бреда, как многие в институте. Извращенный психопат, чрезвычайно умный и опасный хищник. Его осудили за убийство жены и ее любовника, совершенное с особой жестокостью. Но есть подозрение, что он прикончил еще человек сорок. Все они женщины. В Швейцарии, в Савойе, в Северной Италии, в Австрии… В общей сложности в пяти странах. Но Гиртман ни в чем не сознался, и никто не смог ничего доказать. Да и в случае убийства жены его взяли только благодаря стечению обстоятельств.
— Похоже, вы хорошо изучили досье.
— Я немного интересовалась Гиртманом в свободное время, шесть месяцев назад, когда его переправляли в Институт Варнье, но никогда не видела данного типа.
— Это в любом случае все меняет. Теперь нам надо исходить из гипотезы, что Гиртман — тот самый человек, которого мы ищем. Даже если на первый взгляд это кажется невозможным. Что мы о нем знаем? В каком состоянии его привезли в институт? Теперь главными становятся эти вопросы.
Она кивнула в ответ, не сводя глаз с дороги.
— Нам еще надо обдумать, как мы будем говорить, какие вопросы ему задавать, — прибавил Сервас. — К этому визиту надо подготовиться. Я не так хорошо знаком с досье, как вы, но мне ясно, что Гиртман не абы кто.
— Есть еще вопрос о возможных сообщниках на территории института и о проколе в работе охраны, — сказала Циглер.
Сервас кивнул и заметил:
— Нам необходимо собраться и как следует подготовиться. Все неожиданно стало проясняться и одновременно усложняться. Прежде чем отправляться в институт, надо проанализировать дело со всех сторон.
Циглер была с ним согласна. Приоритетным звеном в следствии сейчас становился институт. Но им не хватало компетентных сведений, к ним на руки, как говорится, пока не пришли хорошие карты.
— Психолог должен приехать из Парижа в понедельник. У меня завтра доклад на совещании в Бордо. Ума не приложу, как смогу его отменить из-за лошади! Предлагаю отложить визит в институт до понедельника.
— Но если за всем этим стоит Гиртман, который может выходить из института, то мы должны быть уверены хотя бы в том, что остальные пациенты не делают того же самого, — вставил Сервас.
— Я запросила подкрепление в департаментской группе Сен-Годана. Они уже выехали.
— Надо взять под контроль все входы и выходы в институте, обыскивать все машины на въезде и выезде, даже принадлежащие персоналу, поставить наблюдательные посты в горах, чтобы следить за окрестностями.
— Я подала заявку на аппаратуру для ночного видения и стрельбы в темноте, а также на удвоение состава бригады, но очень удивлюсь, если получу согласие. В наше распоряжение поступают два отряда со служебными собаками. Кроме того, некоторые горы вокруг института непроходимы без специального снаряжения. Значит, подход возможен только по дороге или с долины. Если на этот раз Гиртману и удастся миновать охрану в институте, то дальше он не пройдет.
«Теперь дело уже не в лошади, — сказал себе Сервас. — Все гораздо серьезнее».
— Есть еще один момент, требующий разъяснения. — (Ирен бросила на него вопросительный взгляд.) — Какова связь между Гиртманом и Ломбаром? Чем Гиртману так насолил этот конь?
В полночь Сервас, как всегда, еще не спал. Закрыв дверь, он погасил настольную лампу и выключил свой допотопный компьютер, который достался ему после развода и работал еще на «Windows 98». Он открыл большую застекленную дверь гостиной и вышел на балкон. Улица была пуста. Только какой-то автомобиль кружил без конца, пытаясь найти местечко для парковки в двойном ряду собратьев, стоящих бампер к бамперу. Как и во всех городах, здесь царило острое чувство занятого пространства. Как и большинство других, этот город всю ночь никак не мог угомониться, хотя его обитатели давно уже спали. В такой поздний час он жужжал и урчал как машина. Снизу, из ресторана, доносился звон посуды, вспыхивал и стихал разговор, вернее, перепалка мужского и женского голосов. Прошел хозяин с собакой, которая подняла ножку на колесо автомобиля. Сервас вернулся в комнату, порылся в своей коллекции CD-дисков и поставил на самое тихое звучание Восьмую симфонию Малера под управлением Бернстайна. В этот час соседи снизу, которые рано ложились спать, видели уже десятый сон, и их не разбудили бы ни могучие удары молота в Шестой, ни диссонирующий аккорд во Второй.