— Вначале белый цвет был символом смерти и траура, — сказал Ксавье, словно прочтя ее мысли. — На Востоке это до сих пор так. Белый — цвет высшего значения, как и черный. Кроме того, он связан с ритуалами перехода. Как для вас в настоящий момент, правда? Я здесь всего несколько месяцев и не выбирал эту окраску.
Стальные решетки открывались перед ними, чтобы сразу захлопнуться за спинами, в массивных стенах щелкали электронные замки. Впереди маячил низенький силуэт Ксавье.
— Где мы находимся? — спросила Диана, подсчитывая про себя камеры слежения, двери и выходы.
— Переходим из административного корпуса непосредственно в здание психиатрической клиники. Это закрытая территория с первым уровнем защиты.
Диана следила, как он вставил магнитную карту в черную коробочку на стене. Считав карту, аппарат вытолкнул ее назад. Решетка открылась, и они оказались в комнате, застекленной с другой стороны. Внутри перед экранами телевизионного слежения сидели двое охранников в оранжевых комбинезонах.
— На сегодняшний день у нас восемьдесят восемь пациентов, которые считаются опасными и способными на агрессию. Они поступают к нам из тюремных больниц и других психиатрических учреждений Франции, а также Германии, Швейцарии, Испании… У этих людей психические расстройства отягощены склонностью к насилию и совершению преступлений. Как правило, это пациенты психиатрических клиник, проявляющие чрезмерную агрессивность, и заключенные с тяжкими психозами, которых не могут содержать в тюрьмах. Бывают и убийцы, признанные невменяемыми на судебных процессах. Наши пациенты требуют высокой квалификации персонала и такого размещения, которое обеспечивало бы безопасность больных и тех, кто их посещает. Сейчас мы находимся в павильоне С. У нас три уровня безопасности: слабый, умеренный и сильный. Это зона слабого уровня.
Диана морщилась всякий раз, когда Ксавье заговаривал о пациентах.
— Институт Варнье проявляет уникальное мастерство в обращении с агрессивными, опасными и буйными пациентами. Наша практика базируется на самых новых и прогрессивных стандартах. Сначала мы проводим психиатрическую и криминологическую оценку, непременно включающую в себя фантазмографический и плетизмографический анализы.[8]
Диану передернуло. Плетизмографический анализ состоял в измерении реакции пациента на сильные звуковые и зрительные раздражители, согласно разным сценариям и при участии тех или иных ассистентов. Больному могли, к примеру, показать обнаженную женщину или ребенка.
— Вы применяете аверсивные воздействия к тем, у кого выявляются отклонения в результате плетизмографической экспертизы?
— Конечно.
— Аверсивная плетизмография вызывает множество сомнений.
— Здесь она применяется, — жестко ответил Ксавье.
Она почувствовала, как он напрягся. Всякий раз, когда речь заходила об аверсивных методах воздействия, Диана вспоминала «Заводной апельсин».[9] Аверсивный метод заключается в том, что фантазм, свидетельствующий о психическом отклонении — запись на DVD сцен насилия, обнаженных детей и т. д., — соединяется с сильным отрицательным, часто болезненным воздействием: электрошоком, резким вдохом паров нашатырного спирта. В результате реакция пациента меняется на противоположную. Систематическое применение данного метода способно надолго изменить его поведение. В какой-то мере это выработка условного рефлекса по Павлову. Такой метод применяется к насильникам и педофилам во многих странах, в частности в Канаде.
Ксавье нажимал и отпускал кнопку авторучки, торчащей у него из нагрудного кармана.
— Я знаю, что многие французские специалисты скептически настроены по отношению к поведенческой терапии. Она практикуется в англосаксонских странах и в Институте Пинеля в Монреале, откуда я приехал. Метод дает удивительные результаты. А вот ваши французские собратья с трудом признают столь эмпирическую методику, к тому же еще пришедшую из-за океана. Они упрекают ее в том, что она подвергает риску такие фундаментальные представления, как «бессознательное» и «сверх-Я», и в том, что она пускает в ход импульс там, где нужна стратегия торможения. — Его глаза из-под красных очков впились в Диану с высокомерной снисходительностью. — Многие в этой стране продолжают ратовать за подход, который больше рассчитывает на достижения психоанализа, на работу над перестройкой глубинных пластов личности. Это означает отрицание того, что полное отсутствие сознания вины и извращенность аффектов психопата обычно сводит на нет все усилия. У больных такого типа эффективен только один метод: дрессировка. — На этом слове его голос зажурчал как струйка ледяной воды. — Осознание пациентом ответственности за свое поведение достигается всеми доступными средствами, кнутом и пряником, в результате создается его обусловленное поведение. Мы также производим оценку потенциальной опасности преступника по запросу судебных или медицинских учреждений. Следует ли сажать его за дверь из небьющегося стекла?
— Разве все исследования указывают на достоверность таких оценок? — спросила Диана. — По данным некоторых из них, половина оценок ошибочна.
— Так говорят, — согласился Ксавье. — Но в наших случаях лучше переоценить, чем недооценить. Если есть сомнения, мы в своем отчете рекомендуем продлить содержание под стражей или пребывание в госпитале. Пусть это покажется вам самодовольством и вызовет улыбку, но наши оценки еще и отвечают глубоким потребностям общества, мадемуазель Берг. Суды просят нас разрешить за них вечную моральную проблему: какова уверенность в том, что меры, принятые к тому или иному опасному субъекту, отвечают необходимости, продиктованной безопасностью общества, и в то же время не ущемляют основных прав этой личности? На этот вопрос не может ответить никто. Известно, что суды считают психиатрическую экспертизу надежной. Тут ошибиться невозможно, это ясно. Но зато можно привести в движение судебный механизм, постоянно находящийся под угрозой затора, создав впечатление, что судьи — люди мудрые и их решения приняты со знанием дела. А это, надо сознаться, самая крупная ложь из тех, на которых основано наше демократическое общество.
Еще одна черная коробочка на стене, видимо, намного сложнее той, что была раньше. У нее небольшой экран с шестнадцатью кнопками для набора кода и еще одна, большая красная, на которую Ксавье надавил указательным пальцем.
— Конечно, такой дилеммы в отношении пациентов у нас нет. Степень их агрессивности более чем доказана. Перед нами второй уровень безопасности.
Справа Диана увидела маленький застекленный кабинет, в котором маячили все те же фигуры в оранжевом. К сожалению, Ксавье быстро прошел мимо, и она не успела их разглядеть. Диана была бы очень рада, если бы он представил ее остальному персоналу, но теперь убедилась в том, что доктор никогда этого не сделает. Охранники следили за ней глазами из-за стекла. Интересно, как они ее восприняли. Ксавье что-нибудь говорил о ней или нет? Хватило ли у него лукавства подготовить их соответствующим образом?
Она с тоской вспомнила студенческое общежитие, университетских друзей, свой кабинет на факультете… а потом подумала еще кое о ком. Кровь сразу бросилась ей в лицо, и она загнала образ Пьера Шпицнера как можно дальше в глубины памяти.
Сервас взглянул на себя в зеркало в неверном свете жужжащей неоновой лампы. Физиономия была очень бледная. Опираясь обеими руками на край раковины, он пытался успокоить дыхание, затем наклонился и плеснул себе в лицо холодной водой.
Ноги его не держали, возникло такое ощущение, что подметки накачали воздухом. На обратном пути их сильно потрепало в вертолете. Наверху погода и в самом деле испортилась, и капитану Циглер пришлось вцепиться в штурвал. Их кидало ветром из стороны в сторону, машина спускалась, качаясь, как спасательная шлюпка на поверхности разгулявшегося моря. Едва вертолет коснулся земли, как Сервас помчался в туалет: его тошнило.
Прислонившись к краю умывальника, он обернулся. На некоторых дверях красовались надписи, сделанные ручкой или фломастером. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГОРНЫЙ КОРОЛЬ…» — обыкновенное фанфаронство! «СОФИЯ — ШЛЮХА» — далее следовал номер мобильника. «ДИРЕКТОР — ГНУСНЫЙ КРЕТИН». Эти слова могли навести на след. Затем шел рисунок, на котором вереница крошечных фигурок, похожих на работы американского художника Кейта Харинга, занималась содомским грехом на индийский манер.
Сервас вытащил из кармана маленький цифровой фотоаппарат, который Марго, его дочь, подарила ему на прошлый день рождения, подошел к двери и запечатлел фигурки одну за другой.
По длинному коридору он вышел в холл. На улице снова повалил снег.
— Ну что, полегчало? — Улыбка Ирен Циглер светилась искренним сочувствием.
— Да.
— Тогда пойдем допросим рабочих?
— Если это не причинит вам неудобства, я предпочел бы сделать это сам.
Красивое лицо капитана Циглер застыло. Издалека доносился голос Кати д’Юмьер, которая беседовала с журналистами: обрывки стереотипных фраз, обычный для технократов стиль.
— Взгляните на надписи на дверях туалета, и вы поймете, почему так, — сказал он. — В присутствии мужчины рабочие выдадут информацию, которую скроют от женщины, даже если и хотели сообщить.
— Прекрасно. Только не забудьте, что нас в этом расследовании двое, майор.
Когда он вошел, все пятеро встретили его взглядом, в котором были перемешаны тревога, усталость и гнев. Сервас вспомнил, что они с самого утра сидят в этой комнате. Видимо, еду и питье им приносили прямо сюда. На большом столе, за которым обычно происходили совещания, виднелись остатки пиццы и сэндвичей, стояли стаканы и полные окурков пепельницы. Лица рабочих заросли щетиной, и вид у всех был такой же хмурый, как у потерпевших кораблекрушение возле необитаемого острова. У всех, кроме повара, бородача с лысым черепом и множеством колец в мочках ушей.