В этом был смысл. Джеймс чувствовал, как где-то глубоко внутри – глубже всего, там, где лежат основы представлений о мире, – все значительно расшатавшиеся камни вновь возвращаются на прежние места. Господи, он ведь на мгновение почти поверил, что у Корабля есть собственное сознание… что у Ангаёдаё какие-то не совсем ему очевидные, но неоспоримые идеалы и ценности, из-за которых она способна строить планы, притворяться, обманывать и лгать… и даже жертвовать собой. Но это была лишь оптическая иллюзия. Искусственный интеллект – давно устаревшая концепция. Корабль Ангаёдаё, быть может, вела себя нестандартно, но лишь потому, что фомальхиванин нестандартным способом запустил в ней нестандартную программу. Вероятно, при этом он нанес вред некоторым системам. Вмешательство на самом деле было, похоже, более деликатным, чем, к примеру, удар током… и потому перезагрузка произошла не сразу. Но когда ӧссеанин начал ее расспрашивать, равновесие нарушилось. Ангаёдаё хоть и отвечала по инструкциям фомальхиванина, но компьютер был перегружен противоречивыми импульсами. Система начала выдавать сообщения об ошибке… рассказывать бессмыслицу о какой-то Самоцвете и дрӱэиновой сети… просто безумствовать, генерировать шум, бредить – и наконец вышла из строя.
– Корабль готов. Основной цикл функционирует. Летные системы функционируют, – в тот же миг раздался голос Корабля, звучный и, как всегда, бодрый.
Джеймс слушал перечень всех отлично работающих приборов.
– Запрос на вход, – заключила Ангаёдаё. – Персона, имеющая код высшего приоритета… по адресу можно сделать вывод, что я послала его на ее нетлог сама, но история коммуникации неполная, прошу внести дополнительную информацию. Запрос отклонить невозможно, прошу…
Однако ответа Джеймса она ждать не стала и открыла дверь.
Только сейчас Джеймс осознал, что у него назначено свидание. Что Ангаёдаё, у которой есть доступ к его нетлогу, перед перезагрузкой явно позвонила по соответствующему номеру и его почти-девушке подробно объяснила, что участие обязательно.
Когда он ждал ее перед случившимся, то размышлял, стоит ли сначала поцеловать, а потом провести по Кораблю, или разумнее будет сделать наоборот.
Теперь он знал точно.
Сначала он отправит ее за ножницами по металлу.
Глава семнадцатаяБлу-Спрингс
– Я искренне думала, что мне удастся что-нибудь выяснить, – театрально вздохнула Ёлтаӱл. – Я знаю одну талантливую молодую даму, она немного медиум. Я думала, что мы проведем основательный сеанс и нам, может быть, явится фомальхиванин, но… то есть… как-то. – Она встряхнула ушами. – Знаешь, я и сама в это дерьмо вообще не верю. А без настоящей веры результатов не выйдет, даже если захотеть.
Лукас покачал головой.
– Рё Аккӱтликс, ты ведь зарабатываешь на этом! Кому, если не тебе, в это верить?
– Так ведь клиентикам, разве нет? – беззаботно заявила Ёлтаӱл.
– Может, это работает и в обратную сторону. Если я куплю что-нибудь здесь, то стану способен на слепую веру по приказу, – произнес Лукас. – Ну, подожди теперь. Я что-нибудь выберу.
Нельзя было сказать, что он откровенно разочарован. На самом деле Лукас и не думал, что Ёлтаӱл сможет найти следы фомальхиванина, так что не пришлось расстраиваться, что не вышло. Просто им овладевало чувство бессилия. Фионе он сказал правду: он был убежден, что классическими средствами Аш~шада не найти. В этом он был уверен так сильно, что в моменты, когда ничего лучшего придумать не мог, вполне серьезно пытался вызвать его в мыслях.
Однако это не значило, что он скрывает от себя горькую правду.
У него кончились идеи. Все безнадежно.
Лукас осматривался в магазине. Он хотел купить Пинкертинке что-нибудь красивое, но по привычке не стал долго выбирать. Окинул взглядом кулоны в витрине и без лишних размышлений потянулся к искристо-синему камню.
– Аквамарин? – удивленно спросила Ёлтаӱл. – Что за глупости? Тебе такое зачем? Этот камешек подавляет страх и действует на нерешительность.
– Я беру его для девушки, которая боится звонить по телефону, – заверил ее Лукас и потянулся к карману за деньгами. – Тебе кредитами или ӧссенскими гексами?
– Для тебя бесплатно. Забудь. Все уже оплачено твоим папой.
Лукас замер.
– И речи быть не может, Ёлтаӱл. Это слишком дорогое украшение.
– И он мне был очень дорог. И не спорь со мной, гӧаэргӱэлӱрр! Сын Джилеӓса не должен давать мне денег.
Ёлтаӱл положила кулон в красивую коробочку, тонкую мицелиальную скорлупу с асимметричным орнаментом.
– Может, ты примиришься с ним, если услышишь мнение одной старой женщины, Лус. Для него ты тоже был не медом, раз ему приходилось постоянно с тобой бороться.
Лукас отвел глаза.
– Он никогда не давал мне выбора. Я всегда казался себе крысой, загнанной… нет, в какой угол! – скорее в длинный трубопровод. За спиной дымовые гранаты, ни шанса увернуться. Ни остановиться. Ни отступить. Только бежать, чтобы спастись.
– Может, и у него не было выбора. – Ёлтаӱл помолчала. – Ты уже прочитал письмо?
– Не было возможности. – Лукас вздохнул и посмотрел ей в глаза. – Я не буду ему ничем обязан. Либо ты возьмешь деньги, либо Пинки придется обойтись без кулона, – сказал он медленно и отчетливо, находясь в трёигрӱ.
Ёлтаӱл яростно хлопала ушами.
– Ах ты хулиган упрямый – вот что я скажу! – выдавила она.
Лукас лишь засмеялся. Пока ӧссеанка демонстративно стояла к нему спиной, он выложил на прилавок в меру высокую кучку серебряных гексов, а кулон положил в карман.
– Если говорить о том фомальчонке… ты не думай, что докумекаешь своим умом, – проронила Ёлтаӱл, не глядя на него. – Я уже какое-то время наблюдаю, каким образом ты принимаешь решения, Лус. Это не усталые спекуляции и не затяжные раздумья; ты просто протягиваешь руку и берешь. Есть люди, которые на ящик с бутылочками пялятся по два часа, а потом все равно выберут не то, потому что боятся сделать это по велению инстинктов. Кулон они купят с третьего раза, и он не подойдет ни им, ни их девушке, ни их таксе. Думай, что делаешь. Замечай мелочи. У тебя отличная интуиция. Когда увидишь намек, наплюй на разум, дай чувству вести тебя и хватай то, что мимо пролетит. Хоть он и глееварин – поймаешь его в два счета.
Когда Лукас чуть позже сидел в такси и тащился на работу, ему позвонила София, чтобы узнать, как у него со временем и приедут ли они с Пинки на выходные.
Он уже вдыхал, чтобы отказаться, но София, конечно, знала заранее.
– Не ври, Лус! – энергично заявила она еще до того, как он успел заговорить. – У тебя не так много работы. Фомальхиванин исчез. Ты можешь взвалить на себя пять тонн дел, но в них нет и грамма того, что нельзя было бы отложить.
Лукас замялся. Разумеется, она права.
В тот же миг он сделал это: совершенно импульсивно решился. На благо человечества он уже достаточно постарался, а после смерти оставшийся отпуск не взять. Он мог бы успокоить совесть и утверждением, что всего лишь прислушивается к совету Ёлтаӱл… хотя, конечно, едва ли можно было представить, что под волшебным импульсом она имела в виду именно импульс исчезнуть на три дня из центра событий и эпицентра появления тех самых намеков. Где бы ни был фомальхиванин, он точно не в сосновом бору в Блу-Спрингс.
– Один – ноль в твою пользу, Софи, – сообщил он. – Если Пинки сможет, я возьму отпуск, и мы приедем уже вечером.
София уставилась на него.
– Держите меня семеро, – пробормотала она.
София звонила откуда-то с улицы, с высокой точки: она сидела на скалистом склоне, а за ее головой Лукас видел карликовую сосну и кусок неба.
– Еще один такой сюрприз, братик, и мне точно понадобится страховка, чтобы слезть домой! – вскрикнула она. – Я ожидала, что только через полчаса жестких переговоров я, возможно, уговорю тебя на субботу… а ты приедешь на целых три дня! – Ее лицо засветилось от восторга. – Отлично! Тревога! Я бегу варить суп из пакетика, чтобы было чем вас угостить!
Н
ельзя было сказать, что Блу-Спрингс находился близко: они летели три часа через океан, на последнем пересадочном узле им пришлось взять напрокат глайдер, а после этого еще полчаса пробираться сквозь лес. Наконец они свернули с каменистой дороги и припарковались на охраняемом месте в тени отвесной скалы. У Софии глайдера не было. Она ходила с рюкзаком пешком.
Домик был в труднодоступном месте – прилеплен к скале над обрывом оврага. Лукас вышел из глайдера, посмотрел наверх и горько пожалел, что впечатленные перспективой супа из пакетика они тащат с собой пять бутылок вина и продукты для щедрого ужина. Эти ступеньки он давно сосчитал, но сейчас Лукасу казалось, что их раза в два больше, чем когда-либо. Пинки ничему не удивлялась, надела рюкзак, схватила две сумки и зашагала наверх. Лукас же не сомневался, что подъем туда обеспечит ему в первую очередь мощную головную боль. Со всем этим его примиряла лишь мысль, что эта месть Аинеи Хильдебрандт ждет его последний раз в жизни. В оставшиеся ему месяцы он вряд ли снова заедет в Блу-Спрингс.
На деле же самой красноречивой памятью о матери был именно выбор места. Об Аинеи Хильдебрандт оно говорило абсолютно все: о ее вкусе, увлечениях, характере и размере счета. Аинеи была интровертом, потому выбрала это отдаленное поселение; была к тому же страстной альпинисткой и лугам, рощам или не дай бог морю предпочитала горы и отвесные скалы; была романтичной и любила драматическую напряженность, то есть хотела иметь свою пустыню на неприступном скальном карнизе между небом и землей; ко всему прочему, она была весьма способной и упорной, так что смогла организовать строительство столь абсурдного жилища; а кроме того, была совершенно безумной, потому что потратила на этот дом чудовищное количество денег.
Ступенек было ровно двести тридцать восемь; сделаны они были из углеродного композита, прибиты к скале и соединены титановым креплением. Кроме того, на лестницу можно было взобраться по-альпинистски; это был отличный скалолазный маршрут, любимая трасса матери. Она знала каждый ее сантиметр. Лазила по ней тысячу раз, всегда без обуви и без страховки. Лукас в возрасте от шести недель до двух лет многократно проделывал это восхождение вместе с ней, удобно усевшись и обычно посапывая в герданской детской корзинке у нее за спиной. Когда ему исполнилось два года, Аинеи вытряхнула его из корзинки и сюсюкая сообщила, что дальше он будет шагать сам. Первые пятьдесят ступенек всегда были большущей потехой, следующие сто пятьдесят – борьбой и плачем, оставшиеся тридцать восемь – полным отчаянием. Обычно на пятки ему наступала София и подгоняла словом и делом, пока их мать поблизости лезла вверх по скале.