уткое это было зрелище — битва двух гор. Йанник думал, что они изничтожили друг друга до песчинки, так страшно было их столкновение. Но он снова заметил их стоящими на горизонте, словно они собирали силы для нового взрыва.
«Поторопимся пройти», — сказал он себе.
И, воспользовавшись промежутком, который пока еще разделял два каменных монстра, он проскользнул мимо.
Тропинка по крутому склону привела его к песчаному морскому берегу. От кромки берега, как из глубокой воронки, поднимался красный пар, кровавый туман.
Йанник всмотрелся и понял, что это море в ярости пожирало само себя. Громадные волны вздымались и набрасывались одна на другую, как дикие звери с отчаянным воем.
«Если моя палочка пойдет туда, — сказал себе Йанник, — мне оттуда не выйти живым».
Но палочка повела именно туда. Кровавый туман разорвался перед нею, и Йанник прошел и по этому страшному пути без помех, разве только волны, как разъяренные псы, ревели ему прямо в уши.
Выбравшись на другой берег этого моря, он оказался в убогой до жалости местности. Одна каменистая, вся в рытвинах, равнина с несколькими чахлыми кустиками болотного тростника. Мерзость и запустение. Даже представить невозможно что-нибудь более нищенское и печальное.
«На этот раз, — подумал Йанник, — я на противоположном конце „хлебной страны“. Не важно! Идем дальше!»
И тут он увидел тридцать коров, они паслись в этих мертвых местах. Насколько трава, которую они щипали, была редкой и хилой, настолько же коровы были тучными, с крутыми боками, шкура у них была чистой и лоснилась. Вымя у каждой было тяжелым, полным, оно свисало почти до земли. И вид у них был очень довольный.
Йанник решил ничему не удивляться.
Он перешагнул через низкую каменную ограду и оказался в новом месте, совершенно противоположном предыдущему. Это был луг, такой широкий, что не охватить взглядом. Трава на нем росла высокая, густая, радовавшая глаз яркой зеленью. Однако она не соблазняла те пятьдесят коров, что паслись там. Они казались полумертвыми от голода, кожа на них была дряблой, из под нее проступали кости, ноги у них подгибались от слабости. Вместо того чтобы щипать траву, они стояли, свесив морды над каменной стенкой и глядя с яростью на своих товарок, наслаждавшихся на скудном пастбище, в то время как они в краю изобилия мычали от голодухи.
Йанник пошел дальше.
Он вошел в большой лес, там росли деревья всех пород и размеров. Вокруг каждого дерева порхали стаи птах. Йанник заметил, что они кружились, кружились без конца и никогда не садились на ветки. Полет их был тихим и полным тайны, как полет ночных птиц. Оперение у них было или серым, или черным.
Йанник шел дальше через лес.
Вскоре он увидел стайки белых птиц. Они рассаживались по высоким ветвям деревьев и принимались петь такими мелодичными голосами, что Йаннику показалось на минутку, что он в лесу Кербельвена радостным весенним утром.
— В добрый час, — прошептал он, — вот это радость сердцу.
И он зашагал с новой отвагой. И так он отмерял лье за лье.
Внезапно перед ним встала одна из гор Менеза, такая высокая, что она закрыла все небо, словно огромная темная стена. Подножие горы обросло тонким мхом, мягче бархата. Легкий ветерок разносил сладостный запах, шедший неведомо откуда. Йаннику захотелось улечься здесь, на мягкий мох, и долго вдыхать этот аромат. И как будто этого очарования было мало, вдруг зазвучали нежнейшие голоса. Их были сотни и сотни тысяч, и пели они чудесно, только немного печально. Мальчик охотно остался бы здесь на годы, не двигаясь и слушая пение голосов. Но он мог наслаждаться ими только на ходу. Палочка тащила его за руку. Он должен был следовать за нею.
Подъем на Менез был трудным и долгим. Надо было цепляться за кусты, карабкаться на скалы.
Взойдя на вершину, Йанник обернулся. Позади себя он увидел множество детей, своих ровесников, которые пытались, как это сделал он, вскарабкаться по склону, цепляясь за неровности. Но они скатывались вниз, как только им удавалось подняться. Пучки травы или дрока, за которые они хватались, оставались в их руках; камни, за которые они держались, падали и тащили их за собою.
«Бедные ребятишки! — подумал Йанник. — Хотел бы я им помочь, но их слишком много».
К тому же палочка не оставляла ему свободного времени. Теперь она вела его к часовне, стоявшей на самой вершине горы, почти так же, как капелла Святого Эрве на горе Менез-Бре. Дверь часовни распахнулась. У алтаря стоял священник в черной ризе с большим серебряным крестом — так, как служат панихиду по умершим.
Как только Йанник вошел, священник обернулся к нему.
— Поможешь мне отслужить мессу, мой мальчик? — спросил он.
Йаннику показалось, что он где-то слышал этот голос.
— Да, конечно, отец мой!
Не успел Йанник произнести свое «да», как часовня и вместе с нею священник исчезли.
Белая палочка снова пустилась в путь, и мальчик по-прежнему шагал за нею.
Они пришли на перекресток, куда выходили три дороги. Они были проложены так близко друг к другу, что казалось, будто дорога одна. На перекрестке стояли два человека, в руках они держали косы, скрестив их над дорогой.
«Сейчас они меня разрубят», — подумал Йанник.
Чтобы миновать страшную арку, образованную косами, он низко наклонил голову, набрал в легкие воздуху и рванулся вперед.
Ему было очень страшно, но благодаря своей палочке он снова прошел препятствие без помех.
Неподалеку от этого места слева от дороги он увидел замок, его фасад был пробит тысячами дыр. Все они алели ярким светом, как будто внутри горел огонь кузни. Трубы выбрасывали клубы густого дыма, который не поднимался, а тут же опадал пеплом на землю. Йанник видел, как двигались странные силуэты в освещенных огнем окнах. Он слышал резкие, пугающие крики. Невыносимый запах серы душил его. Он поспешил уйти подальше от этого места.
И вот еще несколько пройденных лье, и он достиг другого замка. Но этот был совсем иным. Представьте себе лес башенок, таких же легких и стройных, как башни Бюлата или Крейскера[51]. Йанник ничего подобного никогда не видел. Флюгеры вращались над башенками и издавали — нет, не скрип, а сладостные звуки. На пороге замка палочка остановилась. Она постучала три раза в дверь, и дверь открылась. Войдя, Йанник очутился внизу великолепной лестницы. Он поднялся по ней. Наверху начинался коридор, он становился все шире, когда Йанник шел по нему. Коридор освещался звездами, висевшими под потолком. Каждая звезда сверкала волшебным огнем. Коридор замыкал портик, под его аркой покачивалась люстра, от которой шел свет, яркий, как солнце. С другой стороны портика открывалась анфилада нарядных комнат. Йанник обошел их все; широко раскрытыми глазами смотрел он на эти богатства и все-таки старался запомнить до мелочей все, что видел справа и слева.
В первой комнате распевали птицы.
Во второй стояли четыре кресла и на каждое были положены по короне и по поясу.
В третьем — только два кресла. На одном — еще одна корона и еще один пояс. В другом кресле сидел священник, лица которого Йанник не рассмотрел.
После этой комнаты шли другие, дальше виднелись еще, но белая палочка не повела Йанника дальше. Паломничество явно было окончено, и палочка вернулась на дорогу в Кербельвен.
Возвращение тоже было черной ночью. Если бы Йанник выпустил палочку из рук в этот момент, ему ничего другого не осталось бы, как умереть от отчаяния, словно слепому, оставшемуся в одиночестве в незнакомом месте. Вот почему он крепко держал палочку в руке.
Сколько времени шел он так в потемках, он не мог бы сказать.
Наконец ему показалось, что тьма стала рассеиваться. Но это еще не был день. И даже не предрассветные сумерки; это все еще была серая мгла, но глаза уже начинали потихоньку в ней что-то различать. По канавам вдоль обочин он признал дорогу в Кербельвен и увидел, что он уже недалеко от поместья. И действительно, скоро он ступил на аллею. Под каштаном он увидел свет, и, залитый сиянием, перед ним оказался его крестный на том самом месте, где оставил его Йанник.
— Ну что, мой крестник, — заговорил священник, — вот ты и вернулся, живой и здоровый, как кажется.
— Да, это так, крестный.
— Ты запомнил то, что ты видел, и сможешь рассказать мне подробности?
— Точь-в-точь, крестный.
— Так начинай же. А я буду объяснять все шаг за шагом.
— Сначала, крестный, я должен был пройти через овраг, где были только колючие кустарники и терновник.
— Это первая дорога в рай, мое дитя.
— Затем я видел две горы, которые бились друг с другом.
— Это люди, недовольные своей участью и ревнующие к участи другого. Они разбиваются сами, стремясь разбить другого. Потом?
— Потом я оказался перед красным туманом, он был как кровавое дыхание волн разъяренного моря.
— Волны — это люди, женатые неудачно или которых женили против их воли. Они все время кусают друг друга, пока не перегрызутся до смерти. Дальше?
— Дальше я увидел тучных коров, которые находили удовольствие там, где нечего было есть.
— Это были люди, смиренно принимающие все, что бы ни случилось; даже полную нищету они переносят, не сетуя на божественное провидение.
— После этого я пришел на луг, где истощенные коровы умирали от голода, стоя по брюхо в сочной траве.
— Это скряги, мой мальчик, те, кому хотелось бы весь мир собрать в одну яичную скорлупу. Они не насытятся, пока остается хоть самая малость, которая им не принадлежит.
— Я вошел под сень огромного леса. Птицы, черные или серые, кружили над деревьями, но не могли сесть на ветви.
— Это те, кто присутствовал на мессе телом, а не душой. Они молились губами, а мысли их были далеко. Бормотали «Господи, помилуй», а сами думали: «Дали ли корму поросенку?», «Положила ли служанка сало в суп?» Их дух без конца порхает и не может задержаться на одном самом важном занятии — на спасении.