– О! Господин ректор, нет минуты, когда бы я не умоляла Господа даровать мне эту милость.
– Ну что ж, дитя мое, Он исполнит ваше желание. Приходите ко мне этим вечером в исповедальню.
Она пришла точно в назначенное время. Ректор исповедовал ее и дал отпущение.
– Теперь, – добавил он, – оставайтесь здесь на коленях и молитесь, пока не услышите, как церковный колокол прозвонит полночь. Тогда отодвиньте потихоньку занавеску исповедальни, и вы увидите, как пройдет ваша матушка.
Сказав это, ректор ушел. Девушка осталась одна и стала молиться, как было сказано. Пробила полночь. Она отодвинула занавеску, и вот что она увидела.
Вереница душ усопших двигалась через неф к клиросу. Они шли неслышным шагом, так же бесшумно, как облака на небе погожим летним днем.
Но одна из душ, последняя, казалось, шла с большим трудом, ее тело сгорбилось, потому что она тащила ведро, до краев наполненное темной водой.
Девушка узнала в ней свою мать и была потрясена выражением гнева на ее лице.
И вот, вернувшись домой, он стала плакать еще пуще, уверенная, что ее матери было плохо на том свете. Но это ведро и эта темная вода ее заинтересовали.
Едва рассвело, она побежала все рассказать старому ректору.
– Приходите снова этим вечером на то же место, – ответил ей священник. – Может быть, вы узнаете то, что хотите знать.
В полночь души мертвых прошли чередой по церкви так же тихо, как накануне. Девушка смотрела на них через приоткрытую занавеску. Ее мать снова прошла последней. Она еще больше сгорбилась – вместо одного ведра она несла два; она почти сгибалась под их тяжестью, и ее лицо было темным от гнева.
На этот раз девушка не смогла удержаться и позвала мертвую:
– Матушка, матушка! Почему вы такая мрачная?
Она не успела договорить, как ее мать бросилась к ней и закричала в ярости:
– Что это со мной?! Несчастная!.. Прекратишь ли ты когда-нибудь меня оплакивать? Ты что, не видишь, что ты сделала меня в моем возрасте носильщицей воды?! Эти два ведра полны твоими слезами, и если ты с этой минуты не успокоишься, я буду принуждена тащить их до Страшного суда. Разве ты не помнишь, что нельзя оплакивать Анаон! Если души счастливы, это нарушает их блаженство; если они надеются спастись, это отдаляет их спасение; а если они прокляты, вода из глаз, которые их оплакивают, проливается на них огненным дождем, удваивая их муки и заставляя их заново раскаиваться.
Так говорила мертвая.
Когда наутро девушка передала эти слова ректору, тот спросил ее:
– И вы опять плакали, дитя мое?
– Конечно нет, и теперь я никогда не буду делать этого.
– Возвращайтесь же этим вечером снова в церковь. Я думаю, вы найдете там, чему порадоваться…
Девушка и в самом деле была обрадована, увидев свою мать теперь впереди процессии душ усопших; лицо ее было светлым, сияющим небесной радостью.
У Гриды Ленн был единственный сын, которого она обожала. Ее мечта была сделать из него священника. С этой целью она отправила его учиться в скромную семинарию в Пон-Круа. Каждое воскресенье она, чтобы увидеть сына, проделывала длинный путь из Динео в Пон-Круа, больше двенадцати лье. Однажды, когда она высаживалась из повозки у дверей семинарии, ей сообщили, что ее Ноэлик (так звали ее любимого сына) тяжело заболел и врач не надеется его спасти. Грида побелела, как папиросная бумага. Три дня и три ночи она не спала и не ела, сидя у изголовья своего ребенка. Он умер. Грида привезла его тело в Динео на собственной повозке, которой она сама и правила. Она заказала ему на кладбище прекрасное надгробие из полированного камня с длинной надписью. И с этой минуты все свое время она проводила, стоя на коленях перед могилой, и плакала, рыдала, умоляя Бога вернуть ей сына, ее бедного, дорогого мальчика.
Приходские священники пробовали утешить ее в горе. Но все их усилия были напрасны. Напрасно они ее уговаривали, внушали ей, что, не смиряясь с потерей, мы кощунствуем, оскорбляем мертвых, – ничто не помогало.
Иногда посреди рыданий она начинала напевать колыбельные, с которыми некогда укачивала Ноэлика, когда он был малышом.
В конце концов ректор отвел ее в сторону и сказал ей:
– Послушайте, Грида, это не может больше продолжаться. Вы так неистово требуете себе сына. Хорошо, ответьте мне: вам хватит смелости перенести его вид, если вы окажетесь с ним лицом к лицу?
– О! Господин ректор, – воскликнула Грида с заблестевшими глазами, – если бы вы только сумели помочь мне увидеть его, хотя бы на минутку!..
– Я вам помогу. Но вы должны мне пообещать, что будете себя вести потом как истинная христианка, послушная Божьей воле.
– Я обещаю вам все, что захотите.
Вы, конечно, понимаете, что ректор из Динео знал, что делал.
Он договорился встретиться со своей прихожанкой на кладбище, у могилы юного клирика[42] с первым ударом полуночи.
– Еще одно слово, – добавил он, – вы не только увидите сына, но даже сможете говорить с ним, и он будет с вами разговаривать. Поклянитесь мне сейчас в том, что вы исполните в точности все, что бы он ни потребовал от вас.
– Клянусь Семью скорбями Пресвятой Богородицы![43]
С первым ударом полуночи Грида пришла на встречу. Она нашла священника, читавшего при свете луны по своей черной книге. Час пробил. Священник закрыл книгу, перекрестился и трижды назвал имя Ноэлика Ленна. На третий призыв могила приоткрылась, из нее появился Ноэлик в полный рост. Он был такой же, как при жизни, если бы только не глубокая тоска на лице и не землистый цвет кожи.
– Вот ваш сын, Грида, – сказал священник.
Грида лежала, распростертая, в ожидании на земле, за кустом дрока, посаженного ею у могилы. Услышав слова священника, она поднялась и направилась к сыну, протягивая к нему руки. Но он жестом остановил ее.
– Матушка, – произнес он, – мы не должны обнимать друг друга до Страшного суда.
Он наклонился, чтобы сорвать ветку дрока.
– Вы поклялись исполнить все, что бы я ни потребовал.
– Да, это так, я поклялась.
– Возьмите эту ветку и хлестните меня изо всех сил.
Бедная женщина отступила, задохнувшись от изумления и возмущения.
– Мне хлестать тебя! Хлестать моего сына, моего горячо любимого Ноэлика! А! Нет, никогда!
Мертвый заговорил снова:
– Вот именно потому, что вы слишком любили меня и никогда не нанесли мне не единого удара плеткой, вы должны это сделать сейчас. Только так я буду спасен.
– Что ж, если это нужно для твоего спасения, пусть будет так! – сказала Грида Ленн.
И она принялась его хлестать, но тихонько, едва касаясь тела сына.
– Сильнее, сильнее! – закричал он ей.
Она ударила сильней.
– Еще, еще сильнее! Или я погиб, погиб навсегда! – кричал Ноэлик.
Она стал бить с горячностью, с яростью. Кровь брызнула из тела сына. Но Ноэлик продолжал кричать:
– Смелее, матушка! Ну же, еще! Еще!
А тем временем часы на башне пробили последний, двенадцатый, удар.
– На сегодня все, – сказал мертвый Гриде, – но если вы дорожите мною, вы придете завтра в этот же час.
И он исчез в могиле, закрывшейся за ним.
Грида возвратилась к себе вместе со священником.
Когда они шли, он спросил ее:
– Вы не заметили ничего особенного?
– Да, – ответила она, – мне показалось, что тело Ноэлика становилось тем светлее, чем больше я его хлестала.
– Да, это именно так, – ответил ректор. И он добавил: – Теперь, когда я вас соединил с сыном, вы можете обойтись без моей помощи. Постарайтесь только сохранить силы, чтобы дойти до конца.
И вот на следующий вечер Грида Ленн отправилась одна к могиле юноши. Все произошло так же, как накануне, только мать не вынуждала сына упрашивать себя – она хлестала его, хлестала до изнеможения.
– И все же этого еще недостаточно, – сказал ей Ноэлик, когда пробил двенадцатый удар. – Нужно, чтобы вы пришли в третий раз.
Она пришла.
– Матушка, – умолял юноша, – на этот раз сделайте это от всего сердца и изо всех сил!
Она принялась бить его с таким ожесточением, что пот лил с нее, как дождь в грозу, и кровь из тела Ноэлика разлеталась брызгами, как вода из лейки.
Под конец, почувствовав, что у нее немеет рука и прерывается дыхание, она закричала:
– Я не могу больше, мой бедный мальчик, я больше не могу!
– Нет, нет! Еще! Матушка, заклинаю вас! – слышала она голос своего ребенка, и такое было в нем отчаяние, что Грида обрела второе дыхание. В голове ее стоял гул, ноги подкашивались, но она собрала последние силы и ударила. И тотчас же упала навзничь.
Благодарение Богу! Этого последнего усилия оказалось достаточно!
Лежа на траве кладбища, она увидела, как тело сына, ставшее белым как снег, стало тихо подниматься в небо, как голубь, набирающий высоту.
Когда он поднялся над нею, он сказал:
– Матушка, любя меня слишком сильно при моей жизни, оплакивая меня слишком горько после моей смерти, вы едва не лишили меня вечного блаженства. Чтобы я обрел спасение, вам пришлось пролить столько же моей крови, сколько слез вы пролили обо мне. Теперь мы квиты. Благодарю!
И с этими словами он растворился в небе.
После этой ночи Грида Ленн больше не плакала. Она поняла, что ее сыну было лучше там, где он был теперь, и что лучшего места он никогда бы не нашел на земле.
Глава XVIIПривидения
Всякий покойник, кто бы он ни был, обязан вернуться[44] трижды.
Камм ар Гюлюш, прозванный так, потому что он хромал на одну ногу, был сапожником в Плугрескане. Он был женат первым браком на Луизе Ивонне Марке. Она была женщина тихая, всегда немного грустная, мало кто видел, как она улыбается, видно было, что ей не суждено долго жить на этом свете. И действительно, она умерла, родив на свет дочь – точный свой портрет. Так что Камм ар Гюлюш остался вдовцом с ребенком на руках. Но он был не из тех мужчин, кто вдовеет долго. А так как он, несмотря на хромоту, был парень весьма красивый и зарабатывал неплохо, он быстро нашел себе партию.