Потому что, к сожалению, как и в реальной жизни, в Стране снов люди больше любят умерших, чем живущих. Могилы поэтов, к примеру, всегда увенчаны такими лаврами и такими красивыми словами, каких эти поэты никогда не удостаивались при жизни.
Так вот, у Гергея Эстэвера и возник смелый план устранить эту несправедливость. Да, я забыл сказать, что у себя дома на столе Гергей оставил листок бумаги, на котором написал:
«Я устал от жизни. Не ищите меня. Будьте счастливы!»
На следующий день, когда этот листок бумаги был обнаружен, неожиданное и трагическое исчезновение поэта Гергея Эстэвера произвело настоящую сенсацию в столице Страны снов.
На третий день еще большая сенсация: отыскали Гергея Эстэвера — ну нет, не его самого, а его шляпу — на краю пропасти.
Самая главная газета страны поместила вместо передовой статьи извещение о его смерти. Другая самая главная газета страны тоже в передовой статье язвительно писала: разумеется, при жизни в известных нам газетах Гергей Эстэвер удостаивался лишь упоминания в редакционных обзорах, да и то среди критикуемых авторов.
Так развивались события. Раз уж тело покойного никак нельзя было достать из той бездонной пропасти, то решено было организовать символическое погребение праха Гергея Эстэвера, пышное и торжественное. Самый первый в стране миллионер не пожалел средств на великолепный надгробный камень. Другой самый первый в стране миллионер учредил фонд под названием «Пожертвования на надгробие Эстэвера» — для оказания помощи таким же усердным молодым поэтам, как Гергей Эстэвер.
А сколько надгробных речей, хвалебных слов прозвучало над его могилой? Скажу только, что наиболее яростный его противник, его конкурент, которого среди величайших поэтов страны всегда упоминали сразу следом за Гергеем, произнес об Эстэвере самую пылкую, самую проникновенную речь. Он бросил своей стране обвинение: ее великий сын потому расстался с жизнью, что давно уже должен был занять президентское кресло, и такое пренебрежение его кандидатурой его ужасно огорчило. Ну а теперь? Разве есть в стране кто-либо достойнее, чтобы занять его место?.. И так далее все в этом же духе. У Гергея Эстэвера теперь не было недостатков. Только сияние окружало его преображенный лик в благоговейной памяти сограждан.
А он тем временем стоял рядом в монашеской сутане и посмеивался.
Случилось все это за несколько дней до окончания срока правления очередного президента в Стране снов.
Как обычно, народ Страны снов собрался, чтобы путем аккламации выразить свою волю, назвать того, кого он желает видеть главой государства. Процедура была очень простой. На самой большой площади столицы установили огромный помост, на котором выстроились кандидаты на пост президента, самые лучшие из всех поэтов. Кругом шумел, толпился его величество народ. Каждый поэт, когда подходила его очередь, делал шаг вперед и представал перед народом, и любой гражданин республики, имеющий хоть какое-нибудь возражение против этой кандидатуры или же желающий указать на ее достоинства, мог выступить. Потом из числа достоинств вычитали число недостатков, и тот, у кого оказывался наилучший результат, становился президентом республики.
Итак, один за другим представали перед народом поэты.
Разумеется, не было ни одной кандидатуры, по поводу которой не прозвучало бы из толпы возражений. Одного видели, как он бежал поглазеть на скандал на улице. Другой — вопиющий факт — тут же вскакивал с постели, как только просыпался. Был и такой, которого признали виновным в подстрекательстве к спешке. Правда, сам он не торопился, но подгонял других. Например, своего портного, требуя, чтобы тот к условленному сроку сшил ему костюм. Был среди поэтов и такой, вина которого, помимо подстрекательства к спешке, усугублялась еще и взяточничеством. Несколько человек слышали, как он обещал младшему кельнеру двадцать филлеров, если тот сию секунду принесет ему вечернюю газету. Следующий претендент — и того хуже — тараторил, как ненормальный. У него, правда, было смягчающее вину обстоятельство — этот недостаток его был врожденным. И обвинения, обвинения, обвинения до бесконечности…
Но не это было самое интересное. Самое интересное было то, что всякий раз, когда какой-нибудь претендент на президентское кресло представал перед судом народа и затем терпел поражение, над толпой раздавался голос почтенного старца, чья густая, доходящая до пояса борода внушала всем огромное уважение.
— Теперь вы видите, братья мои, — звучал его громовой голос, — насколько и этот кандидат уступает Гергею Эстэверу, которого вы не уберегли от трагической гибели. Вот что случается, когда люди бывают глухи к таланту.
— Верно говорит! Верно! — одобрительно гудела в ответ толпа, с каждым разом все громче, все единодушнее.
Но монах на этом не успокоился. Когда чью-либо кандидатуру народ уже вот-вот готов был одобрить, почтенный старец чуть ли не в последнюю минуту налагал свое вето: как ничтожны достоинства этого претендента и как жалки его попытки ничегонеделания по сравнению с вечным покоем великого усопшего.
Вот уже осталось всего несколько претендентов. Вот уже и до последнего дошла очередь.
Это был тот самый конкурент Гергея Эстэвера, которого всегда упоминали вместе с ним, но всегда следом за ним. Разумеется, он был почти уверен в исходе выборов. Лучшего кандидата на президентский пост быть не могло, ведь он оставался последним, единственным претендентом.
Но тут вновь прогремел над площадью голос монаха с длинной седой бородой:
— Неужели же, возлюбленные братья мои, вы изберете своим президентом того, кого и при жизни Эстэвера всегда ставили ниже великого усопшего?
Толпа просто оторопела от внезапно открывшейся ей истины. Потом заколыхалась, что-то растерянно забормотала. Но тогда кандидат на президентское кресло сам вступился за правое дело ради процветания своей республики.
— Да, я и раньше признавался вам, — сказал он, — что моя ничтожность по сравнению с величием Гергея Эстэвера все равно что блеск монеты в пять крейцеров против сияния луны. Да, один лишь Гергей Эстэвер был бы достоин президентского кресла в Стране снов. Но я осмелюсь обратить ваше внимание на то обстоятельство, что, кроме меня, других кандидатов на пост президента нет, и что же будет со Страной снов, если она останется без главы государства? Ведь великий усопший не может восстать из праха, чтобы по праву занять это место.
— А вот тут вы сильно заблуждаетесь! — воскликнул ко всеобщему изумлению монах. — А что, если Гергей Эстэвер не умер? А что, если именно поэтому я пришел сюда?! И вот теперь я спрашиваю вас: раскаиваетесь ли вы чистосердечно в том, что были несправедливы к нему, и готовы ли вы избрать его своим президентом?
Толпа, конечно, единодушно прогудела: «Готовы». И по ней пробежал суеверный шепоток о чуде.
— Так желаете ли вы увидеть его? — спросил монах.
— Желаем! — загудел народ. — Верни его нам!
— Да будет так! — воскликнул монах. И с этими словами он скинул с себя монашескую сутану, сорвал бороду, и пред изумленным народом предстал его оплаканный великий сын: Гергей Эстэвер.
1925
Перевод Н. Васильевой.
СЛУЖАНКА
«Вон Фи́гуры идут!» — говорили им вслед в городке.
Иначе, как по фамилии, не всякий их знал. У мужчины, впрочем, и имя звучало похоже: Зигора. Странная пара, что правда, то правда. Оба маленькие, квелые.
Детей у них не было. В гости ни к кому не ходили. Так и жили совсем одни.
Отец с матерью у Зигоры зажиточные крестьяне, до их деревни от города рукой подать. Вся родня при земле, при солидном хозяйстве. Он же двойняшкой родился, чахлым и вырос. В школу его потому отдали, что тщедушный был, косить да мотыжить силенок недоставало. Так вот и стал Зигора горожанином. На большой завод контролером устроился.
У жены его был диплом воспитательницы детского сада. Но, как ни старалась, не брали ее на должность. А дома-то дел всего ничего, скука одна. Чуть не дни напролет у окна просиживала. Или роман читала, или на цимбалах поигрывала.
Вдвоем они тоже все больше скучали. И ничего, ну ровным счетом ничего в их жизни не происходило. Единственный, кто иногда, то есть довольно часто, нарушал покой в доме, — это младший братец хозяйки, Карой.
Отпетый жулик был этот Карой. Из седьмого класса гимназии его выгнали, и он с тех пор все, какие есть, профессии перепробовал. Но с непутевым, разгульным своим характером нигде долго не задерживался. А уж мошенник был, каких свет не видывал. Бедные хозяева, бывало, трех слов сказать не успеют, а он уже или денег, или еще чего выманит. И так, и сяк пытались с ним сладить, да все впустую. Обставлял их Карой с неслыханной ловкостью.
Не было еще случая, чтобы явился он с какой-нибудь просьбой. Всегда — с грандиозной вестью. Всегда так, будто у него с собой целый мешок гостинцев.
А в последний раз умудрился внушить, что только благодаря ему сестрицу и взяли наконец воспитательницей в городской детский сад. Что, мол, один из его дружков замолвил насчет нее словечко местному депутату.
В малокровную жизнь супругов перемена эта внесла сразу ворох событий.
Прежде они не держали прислуги. Работу потяжелее выполняла приходящая домработница. Теперь, однако, бо́льшую часть дня хозяйка была занята, вот и решили взять постоянную служанку.
Решению этому предшествовали немалые волнения, опасения, долгие разговоры. Сошлись на том, что служанка должна быть безукоризненной. В конце концов домработница рекомендовала одну деревенскую девушку, абсолютно надежную и работящую.
При первом знакомстве она буквально шокировала супругов.
Такой здоровенной оказалась эта девица, что из нее, пожалуй, запросто вышла бы не одна, а даже две пары подобных хозяевам доходяг. И голос у нее был низкий, как у мужчины, зычный и с хрипотцой.
Но она так покорно поцеловала руку хозяйке, а затем и хозяину, что тревоги их тотчас развеялись. Они даже смутились перед ней из-за этой сцены и, как могли, постарались уверить девушку, что если она будет себя прилично вести, то о лучшем месте ей и мечтать не придется.