Пока народ гонялся за Паприкашем, коляска графини, несомая осатаневшими лошадьми, домчалась по тракту к подножию холма.
Где было деревенским увидеть издалека, в какой опасности оказалась коляска! Если кто-то из них и заметил скачущих по дороге коней, то в азартной охоте за зайцем на них и внимания не обратил. Сто или тысячу раз уже видели деревенские, как летят по дороге господские экипажи.
Лишь когда упряжка достигла точки, где налево от тракта, к дому объездчика, отходила тележная колея, несколько мужиков, неторопливо бредущих по тракту, заметили, что на облучке нету кучера, вожжи тащатся по земле, а лошади, потеряв голову, несутся вскачь сами по себе.
Мужики, махая руками и палками, бросились наперерез, пытаясь остановить упряжку.
Только лошади, заметив перед собой препятствие, свернули, не долго думая, влево и поскакали по проселку.
Поворот был таким стремительным, что коляска приподнять на одном колесе, едва не опрокинувшись набок. И тут наши бравые мужички разглядели, что в коляске, на заднем сиденье, откинувшись на подушки, мирно дремлет сама молодая графиня.
Ух, елки-палки! Не может такого быть, чтоб графиня просто слала в летящей без кучера, без вожжей коляске! Что-то тут случилось, видать!..
И мужички, крича во всю глотку, помчались следом за граф. ской коляской. Те из них, у кого фантазия была поживее, уже видели новенькие, хрустящие банкноты, которые посыплются им в руки, если они окажутся спасителями графини.
Так что: вперед, ребята, лихие мадьяры! Заходи с боков не жалей кулаков! Жми-дави, деревня близко!..
Между трактом и домом объездчика на холме был бугор, за ним — небольшой уклон, потом — снова подъем перед объездчиковыми воротами.
Так вот: ретивые мужички взбежали на бугор в тот момент, когда мчащаяся упряжка вдруг остановилась как вкопанная перед воротами объездчика.
Остановиться-то она остановилась, но только лишь на одну минуту. Потом влетела во двор и там пропала.
Фантазия мужичков живо представила им ужасную сцену, как лошади бьют разогнавшуюся коляску о колодезь, о шелковицу, об угол сарая, о крыльцо…
Разлетающиеся в щепки оглобли… окровавленные, храпящие кони, запутавшиеся в постромках, пораненные обломками… И — несчастная контесса!.. Господи упаси!.. И все это вперемешку, одной страшной грудой!..
Храбрые мужички сломя голову бросились под уклон по проселку. Но когда они были уже в двух шагах от объездчиковых ворот, у них аж дух захватило от удивления.
Чинно, будто так и надо, из ворот выезжает графская коляска. На облучке сидит сама молодая графиня. Ручкой своей крепко держит вожжи. А другой-то, другой — лихо помахивает кнутом. Да еще сигарета горящая вместе с кнутом зажата в графининых пальчиках. Подхлестывая коней, она еще успевает затянуться табачком. Вот это да! Не хуже самого молодцеватого кучера-лихача.
Бравые мужички, готовые бежать, хватать, держать, жизнь спасать, только глаза таращили.
Но, разумеется, ни у кого не хватило духу поинтересоваться у могущественной помещицы: а что это за наваждение было, померещилась, что ли, им несущаяся коляска с потерявшими голову конями?
Скинули мужички шапки перед графиней. Та им милостиво кивнула в ответ.
И вот уж коляска катит по проселку в обратную сторону. Да как катит! Потому что графиня кнута не жалеет. И-эх! Как врезает с размаху по резвым и без того коням!
Но чудеса на этом еще не кончились.
Бравые мужички, прибежавшие, чтобы спасти жизнь графине, смотрят и видят, как со всех сторон появляются и бегут в их сторону люди. А первыми — орава ребятишек с санками.
Тоже, должно быть, заметили взбесившуюся упряжку. Тоже бегут, спасители, графине на выручку!..
Черта с два!.. Все до единого — и детишки, и седобородые старики — кричат про какого-то зайца. Что-де заяц какой-то прямехонько прискакал в деревню. И кинулся вроде сюда, к объездчиковой усадьбе.
— А вы не видели? Не видели, куда он делся?…
Вот те раз!.. Ну кто тут что поймет?… Этим тоже, что ли, наваждение было?
И все эти люди даже слушать ничего не хотят, только бегают взад-вперед, зайца ищут. Тут и сама объездчикова баба с младенцем на руках, объездчиковы дети волокут санки — и этим тоже зайца вынь да положь.
Уж не спряталась ли хитрая бестия где-нибудь возле дома? Ведь за домом, в заснеженном поле, никто никакого зайца не видел.
Стали люди вокруг дома рыскать. Вошли и во двор. Стучат вовсю палками, улюлюкают. Откуда-нибудь да должен паршивец выпрыгнуть!
Только все понапрасну! Пропал заяц, растаял, как радуга-дуга в поднебесье. Был, был — да весь вышел!
Наконец, возбужденно переговариваясь, кое-как разошелся народ кто куда.
А объездчица осталась дома. Время-то не стоит, пора ужин готовить. Муж с охоты скоро вернется, усталый, голодный.
Ах, ну да!.. А какого же дьявола приезжала коляска-то графская? Вон и след ее: видно, как въехала и развернулась на просторном дворе.
Не нашла графиня хозяев. Вот и уехала.
Ну, не беда! Раньше, пока Заячье поле принадлежало графу, к объездчику часто из имения приезжали. Должно быть, по тем же делам и сегодня была коляска. Сходит муж в имение сам, спросит, чего хотели.
На том объездчица и успокоилась.
Поглядела она и в конец двора, в сторону летней кухни. Вдруг Гажи дома сидит? Может, он что расскажет насчет господской коляски?
И вправду, Гажи дома был. Да только спал убогий на своей подстилке. Даже шум во дворе не смог его разбудить, так истерзала беднягу больная нога.
Знала объездчица, что с ним случилось. Потому и не стала его беспокоить. Только дверь прикрыла, отгребя с порога нанесенный ветром снег.
И с тем обе истории: с зайцем и с графской коляской — пока для объездчика завершились.
Но как же все-таки вышло то чудо с графиней?
Молодая помещица без сознания находилась примерно до той минуты, когда коляска свернула с тракта.
А там у нее появилось сразу много причин, чтобы срочно очухаться.
Мужички, что орали и прыгали перед коляской, и крутой поворот, и, главное, очень даже заметная разница между трактом и проселком — все это и заставило барышню очнуться от обморока.
Проселочная дорога, ведущая к дому объездчика, была вся в ухабах, с глубокими колеями. Коляска на быстром ходу так подпрыгивала на них, что бедную графиню, и без того измученную жизнью, кидало на сиденье, будто теннисный мяч на ракетке. Когда коляска подъехала к объездчикову двору, графиня уже была в полном сознании. И сознание это переполнено было инстинктом сохранения собственной жизни.
Не смешно ли? Тридцатикилометровая скорость какой-то паршивой упряжки — в конце концов, это вовсе не та скорость, которая может испугать человека. Особенно если человек на своем спортивном автомобильчике по хорошей дороге носился порой и на ста с лишним. Трясясь в коляске, графиня уже совсем решила было, что выпрыгнет на ходу. Она даже знала, что прыгать надо вперед, по движению.
Но потом нашла выход лучше. Потому что знала: в каком бы взвинченном состоянии ни находилось животное, а на голос хозяина оно как-то должно реагировать. И графиня, набрав побольше воздуха в грудь, пронзительным голосом, привстав с сиденья, завизжала:
— Алё!.. Ласточка, Фея! Дуры бешеные!.. Алё!.. Сами же, идиотки, убьетесь, если на что налетите!.. Алё! Фея! Ласточка!.. Стойте, тпру, дряни паршивые!.. Ну что еще! Стоять, вам говорю!
В тот же момент обе лошади вдруг как вкопанные остановились в раскрытых воротах объездчикова двора. Но причиной тому был не голос графини. А маленький, выпрыгнувший откуда-то и тут же бросившийся прочь зверек! Паприкаш!
На лошадей такие неожиданности очень действуют. И на сей раз подобная впечатлительность оказалась как нельзя кстати.
Короче говоря, в воротах лошади пришли в себя. Сообразили, канальи, что, пожалуй, не стоит ломать себе шею из-за минутного помрачения разума.
Так что, когда они ворвались с коляской во двор объездчика, им уже оставалось совсем немного, чтобы утихомириться и, замедляя скорость, спокойно развернуться во дворе.
Общеизвестна способность неврастенических дам полностью подпадать под власть своего настроения. Если они расслаблены, то уж так, что еле-еле душа в теле; если настойчивы, то эта настойчивость переходит в маниакальность; если трусливы, то собственной тени боятся; если смелы, то…
Словом, молодую графиню уже невозможно было узнать. За какие-то пять минут плаксивое, нервическое существо превратилось в бесстрашную амазонку со сверкающим взором!
Спрыгнув с коляски, она подобрала запутавшиеся вожжи, схватила кнут.
И сказала себе: где-то там, на дороге, лежит в крови человек, ее кучер, пострадавший из-за нее. Может, он там умирает уже; надо сию же минуту мчаться к нему на помощь. Это сейчас самое главное ее дело.
И такова была собранность и решимость графини, что она даже вспомнила первую заповедь любого лошадника: если ты имеешь дело с капризным животным, то в первую очередь укроти его, отбей желание своевольничать, иначе командовать им будешь не ты, а его собственные капризы и прихоти.
Графиня вскочила на облучок и повернула упряжку в угол двора, откуда не было выхода, нельзя было броситься ни вперед, ни в сторону. И там изо всех сил врезала лошадям кнутом. Да еще вожжи при этом дернула. Лошади аж присели, потом взвились на дыбы, но в конце концов пришлось им смириться. Однако влетело им основательно!
Конечно же, жестокая и мучительная это процедура. Но с такими закормленными, застоявшимися животными нельзя ласково обращаться, это лишь к безобразиям приведет, а то, пожалуй, и к катастрофе.
Графиня раз пять повторила свою экзекуцию. И даже нежный ее, мелодичный голос стал иным, когда она лошадей поучала.
— Ну, тихо! Тихо, Ласточка, негодяйка паршивая! А ты, Фея, толстая дура! Зажрались, мерзавки! Кровь играет? Ну так вот вам, твари! Кучера сбрасывать вздумали? Получайте!.. Еще!.. Я вам покажу, где раки зимуют…