Мудрые писцы
Времен преемников самих богов,
Предрекавшие будущее,
Их имена сохранятся навеки.
Они ушли, завершив свое время,
Позабыты все их близкие.
Они не строили себе пирамид из меди
И надгробий из бронзы.
Не оставили после себя наследников,
Детей, сохранивших их имена.
Но они оставили свое наследство в писаниях,
В поучениях, сделанных ими.
…Построены были двери и дома, но они разрушились,
Жрецы заупокойных служб исчезли,
Их памятники покрылись грязью,
Гробницы их забыты.
Но имена их произносят, читая эти книги,
Написанные, пока они жили,
И память о том, кто написал их,
Вечна.
Стань писцом, заключи это в своем сердце,
Чтобы имя твое стало таким же.
Книга лучше расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книге возводит дома и пирамиды в сердцах тех,
Кто повторяет имена писцов,
Чтобы на устах была истина.
Человек угасает, тело его становится прахом,
Все близкие его исчезают с лица земли,
Но писания заставляют вспоминать его
Устами тех, кто передает это в уста других.
Книга нужнее построенного дома,
Лучше гробниц на западе,
Лучше роскошного дворца,
Лучше памятника в храме.
В Древнем Египте писали на самых разных материалах: на пластинках известняка, на кожаных свитках, на глиняных черепках-остраконах; но самым главным материалом для письма был папирус. Это растение, в изобилии покрывавшее прибрежные болота Евфрата и Нила, достигало нескольких метров в высоту и давало сырье для циновок, хижин, лодок, сандалий… И, конечно же, служило писчим материалом. Разрезанные на тонкие полосы кусочки стебля складывались слоями — каждый последующий слой поперек предыдущего — потом их накрывали тканью и деревянным молотком осторожно расплющивали волокна. Оставшиеся неровности заполировывали камнем. Клея не требовалось, так как само растение содержало клеящие вещества. Листы папируса соединялись в свитки, достигавшие порой более 40 метров в длину, и наматывались на палку — «пуп».
Писали на папирусе пером из стебля болотного растения каламус, очиненным и расщепленным, пользуясь очень стойкими черными и красными чернилами. Сам папирус тоже был куда более стойким материалом, чем наша бумага, но сохраняться веками и тысячелетиями мог только в сухом климате. Именно египетскому климату мы обязаны тем, что самые древние из найденных папирусов относятся к III тысячелетию до н. э.
Искусство писца в Та-Кемет считалось очень почетным, наверное, потому, что было чрезвычайно трудным; до наших дней дошло несколько красноречивых наставлений нерадивым ученикам, в которых прославляются достоинства профессии писца по сравнению со всеми другими занятиями.
Жизнь воина полна опасностей, — наставляет своего ученика многоопытный писец, — в походах служителей меча подстерегают враги и дикие звери. Прачечнику тоже не позавидуешь: когда он стирает на берегу реки, в любой миг его может схватить крокодил. Хлебопек рискует жизнью, засовывая голову в отверстие печи — если он выскользнет из рук своего сына, который держит его за ноги, он упадет в огонь. Жизнь земледельца — вообще сплошная мука, полная тяжкой работы и зависимости от мытарей, отнимающих у бедняги плоды его труда. Только писец освобожден от повинностей, «удален от мотыги и кирки» и «охранен от всяких работ»! Стань писцом, и ты будешь жить достойно!
Так-то оно так, но чтобы удержать в памяти сотни слоговых, буквенных, смысловых и пояснительных знаков, требовались многие годы кропотливого ученья, за время которых ученики наверняка не раз завидовали привольной жизни воина или даже опасной жизни прачечника…
Зато люди, сумевшие все же овладеть «священным письмом», могли по праву считать себя приобщившимися к божественной премудрости.
Сам процесс письма в Древнем Египте являлся неким священнодействием. Перед работой писец обязательно наливал немного воды в чашечку для разведения краски, совершая таким образом возлияние в честь великого Имхотепа, склонялся над драгоценным папирусом, красными чернилами выводил заголовок — и начинал покрывать желтый лист узором тщательно выписанных иероглифов…
Потерпевший кораблекрушение
Однажды фараон — да живет он, да здравствует и да благоденствует! — послал одного из своих номархов во главе отряда воинов в Нубию. Но номарху не удалось выполнить поручение владыки, и он с тяжелым сердцем возвратился домой, опасаясь гнева великого фараона.
Тогда его спутник, бывалый человек, обратился к нему с такими утешительными словами:
— Ободрись, предводитель, сейчас время радоваться, а не горевать! Все мы благополучно вернулись из трудного странствия; уже брошен на берег носовой канат и вколочен в землю кол, чтобы привязать его. Посмотри — вся наша команда вернулась здоровой и невредимой, люди радуются концу путешествия, обнимают друг друга и славословят богов! Мы дошли до границ Уауата и счастливо миновали пороги перед Сенмутом[47] — теперь самое время совершить омовение и без страха отправиться во дворец к фараону. Говори без запинки, умело веди свою речь, и тогда простится тебе твоя невольная вина — ведь спасенье провинившегося в ловкости его языка… А впрочем, поступай как знаешь, я не стану уговаривать тебя. Лучше послушай-ка, что за история однажды со мной приключилась.
Несколько лет назад я отправился к рудникам фараона на корабле длиной в сто двадцать локтей,[48] а шириной в сорок. Со мной было сто двадцать лучших корабельщиков Та-Мери, прошедших огонь и воду, сердца их были отважней, чем у львов, они не боялись ни бури, ни грозы. И вот, когда мы плыли по Великому Зеленому морю,[49] налетел неслыханный шторм, забушевали волны высотой больше восьми локтей, и мачта, обрушившись, пробила днище нашего судна. Корабль затонул, все мои товарищи погибли, а меня волны выбросили на неведомый остров.
Три дня я пролежал в одиночестве в тени деревьев, тоскуя о своих погибших спутниках, — и только сердце было мне товарищем и другом. На третий день голод погнал меня на поиски пищи, и я увидел, что остров, на который меня забросила судьба, изобилует виноградом, финиками, фигами и другими плодами, которые обычно выращивает себе в пищу человек. Я нарвал столько отборных плодов, что даже не смог все съесть; потом добыл огонь при помощи двух палочек и принес благодарственную жертву богам.
Но едва я завершил жертву всесожжения, как раздался шум, похожий на шум бури, затрещали и согнулись деревья, и земля подо мной затряслась. В страхе я закрыл лицо руками, а когда осмелился взглянуть, увидел, что ко мне приближается змей длиной в тридцать локтей, с бородою в два локтя. Его чешуя блестела чистым золотом, брови его были из чистого лазурита!
Извиваясь, змей приблизился ко мне, и я в ужасе упал на живот, когда надо мною нависла разверстая пасть.
— Как ты попал сюда, малыш? — вопросил змей. — Кто доставил тебя на мой остров? Отвечай без промедления, иначе я сотру тебя в порошок!
Но я не мог ответить ничего вразумительного, потому что уста мои сковал страх.
Тогда змей осторожно взял меня в пасть и понес к своему жилищу. Там он положил меня на землю и снова спросил:
— Как ты попал сюда, малыш? Как ты попал на мой остров, со всех сторон окруженный водами моря? Кто доставил тебя сюда?
И, распростершись ниц и воздевая руки, я честно ответил говорящему змею:
— Я плыл к рудникам фараона на корабле, в котором было сто двадцать локтей в длину, а в ширину сорок. Сто двадцать спутников было со мной, лучших корабельщиков Та-Мери, прошедших огонь и воду, сердца их были отважней, чем у львов, они не боялись ни бури, ни грозы. Но вдруг налетел чудовищный шторм и потопил наш корабль. Все мои спутники погибли, только меня волны выбросили на твой остров. Вот я перед тобой, и делай со мной, что хочешь!
И ответил мне гигантский змей:
— Не бойся, малыш, я не трону тебя! Видно, бог решил тебя спасти, раз доставил на Остров Изобилия. Ты будешь жить здесь, ни в чем не нуждаясь, три месяца кряду, а на четвертый месяц сюда причалит корабль, на котором будут твои соотечественники, и они увезут тебя на родину. Ибо суждено тебе умереть не на чужбине, а на родной земле, и ты еще расскажешь близким о своих былых злоключениях, когда все беды останутся позади.
А теперь послушай о несчастье, которое приключилось со мной, — продолжал утешительные речи добрый змей, — может, тогда твои беды не покажутся тебе столь ужасными. Я жил на этом острове со своими родичами и детьми, и было нас здесь семьдесят пять змеев… Тяжелей всего мне вспоминать младшую дочку, последний дар всемогущего бога! Так слушай же — однажды, когда меня не было дома, с неба обрушилась звезда и испепелила их всех. Все мои родные погибли в пламени, ни один из них не спасся! И когда я вернулся и увидел их обугленные тела, то едва сам не умер от скорби.
Подумай же о том, что приключилось со мной — и укрепи свое сердце! Если ты найдешь в себе достаточно мужества, ты снова вернешься домой и расцелуешь детей и жену — есть ли на свете что-нибудь прекрасней? И будешь ты всю жизнь наслаждаться покоем и миром среди родных.
Коснувшись лбом земли, я так ответил мудрому змею:
— Я расскажу о твоем великодушии фараону, я поведаю ему о том, что случилось со мной на этом острове, и тебя восславят во всех городах моей страны. Тебе доставят в дар корицу, ладан, благовонные смолы, чей запах веселит сердца богов! Я заколю ради тебя быков и принесу тебе жертву всесожжения. А еще я пришлю тебе из Та-Мери корабли с драгоценными дарами, какие подобает подносить бессмертным владыкам. Ведь ты, без сомнения, бог этой земли, пекущийся о смертных людях, хотя они и не ведают об этом!
Но змей расхохотался мне в лицо.
— У тебя есть ладан, но немного, — фыркнул он, — а мирры вовсе нет! Я же владею Пунтом, и вся мирра в нем моя, да и прочих благовоний на моем острове не счесть. К тому же, покинув этот остров, ты больше не найдешь его, он навечно скроется между морских волн.
Все произошло именно так, как предсказал змей.
Через три месяца к острову подошел корабль, и я, забравшись на верхушку высокого дерева, увидел на палубе соотечественников. Я поспешил к змею, чтобы рассказать ему об этом, но мой хозяин уже все знал и напутствовал меня такими словами:
— Прощай и будь здоров, малыш! Вскоре ты увидишь детей и жену. Расскажи обо мне людям своей страны — вот все, о чем я тебя прошу.
Я распростерся ниц, благодаря змея и вознося ему хвалу, и вот что услышал напоследок:
— Через два месяца ты вернешься домой, проживешь на родине долгую счастливую жизнь и будешь похоронен в своей гробнице.
Тут я взял благовония и специи, слоновую кость и драгоценности, обезьянок и охотничьих собак, которые позволил мне забрать с острова змей, и погрузил все это на корабль. Корабельщики вместе со мной возблагодарили щедрого и доброго владыку острова, и мы пустились в обратный путь. Спустя два месяца мы благополучно достигли Та-Мери, и я сложил перед фараоном дары, полученные мною на Острове Изобилия. И фараон — да будет он жив, здрав и невредим! — похвалил меня перед своими сановниками, и одарил меня рабами, и пожаловал в награду высокую должность.
Теперь ты видишь, что можно остаться живым даже после таких бед, какие выпали на мою долю, — так не отчаивайся же и ты перед лицом испытаний, которые послала тебе судьба!
Так сказал спутник номарха, пытаясь ободрить своего приунывшего предводителя.
Но тот со вздохом ответил:
— Хорош был твой рассказ, да только незачем тебе хитрить со мною. Негоже поить птицу, которую все равно поутру зарежут!
На этом кончается рассказ, записанный писцом с умелыми пальцами — Аменаа, сыном Амени, да будет он жив, здрав и невредим!
Ловкий вор
У фараона Рампсинита[50] было больше золота и драгоценностей, чем у всех предыдущих и последующих властителей Египта. Чтобы надежно спрятать свои сокровища, он велел построить специальное каменное помещение. Но зодчий, выполнявший поручение царя, оставил в хранилище лаз, который прикрыл незакрепленной каменной плитой.
Почувствовав приближение смерти, зодчий позвал к себе двух сыновей и рассказал им, как можно проникнуть в сокровищницу царя. (Должно быть, он сделал это, чтобы спасти свою семью от разорения, связанного с его погребением.)
Похоронив отца, два брата воспользовались потайным лазом. Глубокой ночью они вынули каменную плиту, забрались в царское хранилище и унесли оттуда много золота и драгоценностей. Но этого им показалось мало — и братья повадились ходить за богатствами в сокровищницу фараона, словно в собственные кладовые.
Через некоторое время Рампсинит начал замечать, что его сокровища убывают, хотя печати на двери оставались целы. Тогда царь велел изготовить хитроумные капканы и расставил их вокруг сосудов, где хранились его богатства.
Царский замысел удался: когда братья в очередной раз пришли в сокровищницу за поживой, один из них угодил в капкан. Вор понял, что ему не вырваться, и попросил брата отрубить ему голову, чтобы его не опознали и не добрались таким образом до его семьи.
Второй вор так и сделал. Он отрубил брату голову, и, взяв ее с собой, выбрался из хранилища и опустил за собой каменную плиту.
Наутро фараон спустился в сокровищницу, с огромным изумлением обнаружил там обезглавленный труп, но не увидел никаких следов взлома. Поразмыслив, царь велел повесить труп на городской стене и приставить к нему стражу — если же при виде покойника кто-нибудь заплачет или по-другому выразит свою печаль, пусть воины немедленно схватят этого человека и приведут во дворец.
Мать двух братьев увидела труп своего сына на городской стене, но ничем не выказала скорби, пока не пришла домой. Там вне себя от горя она велела уцелевшему сыну любой ценой спасти тело брата от надругания — иначе она сама пойдет к фараону и скажет, кто был похитителем его сокровищ!
Находчивый вор придумал такую хитрость: он погрузил несколько мехов самого крепкого вина на двух ослов и погнал их к городской стене. Приблизившись к месту, где висело тело брата, он потянул за завязки мехов, так что вино потоком хлынуло на землю. Вор закричал и заметался, хватаясь за голову, якобы в отчаянии от понесенного убытка. А стражники, увидев хлещущее на землю вино, сбежались с сосудами в руках и принялись вволю пьянствовать на дармовщинку.
Сперва хозяин вина поносил и ругал воинов, но потом вступил с ними в разговор и — слово за слово — вскоре уже распивал вино вместе со стражниками, то и дело подливая им из уцелевших мехов.
К закату доблестная стража упилась так, что свалилась вповалку и захрапела, тогда вор снял со стены тело брата, погрузил на осла и привез домой. Но перед этим каждому из пьяниц-стражников он в насмешку отрезал правую половину бороды.
Узнав о случившемся, Рампсинит пришел в неистовый гнев. Мало того, что какой-то хитроумный негодяй ограбил его сокровищницу и похитил тело своего сообщника, так он еще и посмеялся над его воинами! Фараон решил любой ценой поймать наглеца. Он велел своей дочери поселиться в отдельном доме и принимать у себя всех мужчин, а вместо платы требовать, чтобы каждый из них рассказал о самом дерзком и самом хитроумном поступке в своей жизни.
— И если кто-нибудь расскажет тебе о воровстве сокровищ из моего хранилища, — наставлял принцессу заботливый отец, — хватай его покрепче и не отпускай!
Дочь фараона сделала все, как ей было велено. Надо думать, работы у нее было хоть отбавляй: от желающих задаром переспать с царской дочкой, да еще и похвалиться перед ней своей удалью наверняка не было отбоя! Жаль, что рассказы клиентов принцессы не записывал какой-нибудь придворный писец — из них получилась бы книга не хуже «Тысячи и одной ночи»… Народная тропа к покоям царевны не зарастала, вскоре чуть ли не каждый мужчина города посетил дочку фараона, но умный вор сразу понял, что эта ловушка расставлена именно для него. И все-таки он решил принять вызов: отрезал руку у свежего трупа и, спрятав ее под плащом, явился к гостеприимной принцессе.
Царская дочь приняла нового посетителя так же, как и всех остальных мужчин, и так же, как всем остальным, задала ему два обычных вопроса. Вор не стал плести небылицы, он откровенно поведал, что самым дерзким его поступком было ограбление царской сокровищницы, а самым ловким — спасение тела брата, повешенного на городской стене.
Услышав чистосердечное признание, девушка схватила вора и стала звать стражу, — но когда воины примчались на зов, они увидели, что дочь фараона держит мертвую руку, которую успел подсунуть ей ловкий вор.
После этого фараон Рампсинит признал свое поражение. Царь приказал объявить по всей стране, что хитрец будет прощен, если явится к нему с повинной. Как ни странно, вор поверил обещанию и явился пред очи фараона, и — что еще того удивительней! — фараон действительно простил пройдоху. Мало того — он выдал дочь за расхитителя своей сокровищницы как за самого умного человека среди египтян.
Сказка о хитром воре дошла до нас в изложении Геродота, и в ней можно уловить параллель с сюжетом одного из эллинских мифов. Согласно этому мифу, сыновья орхоменского царя Эргина, братья Трофоний и Агамед, построив сокровищницу для царя Гириея, каждую ночь через оставленный в ней тайный лаз уносили золото и серебро. Точно так же, как фараон Рампсинит, Гирией поставил в сокровищнице капканы, и Агамед попался в один из них. Тогда Трофоний, испугавшись, как бы люди, опознав его брата, не добрались и до него, отрубил Агамеду голову и унес ее с собой. Но этим преступлением он переполнил чашу терпения богов — в роще близ города Лебадии земля расступилась и поглотила его.
Однако египетские боги, как будет ясно из следующей сказки, обладали совсем другим менталитетом, нежели эллинские. Зачастую они не только не карали преступников, но даже не могли разобраться, на чьей стороне истина — на стороне Правды или на стороне Кривды.
Правда и Кривда
Жили некогда два брата, старшего звали Правда, а младшего — Кривда. Правда был прекрасен душой и телом, поэтому Кривда завидовал ему и мечтал его погубить.
И вот отдал Кривда на хранение управляющему Правды много разного добра, в том числе — кинжал в красивых ножнах. Но когда управляющий Правды начал чистить кинжал на берегу пруда, оружие, выскользнув у него из рук, кануло в воду. Сколько ни искали драгоценный кинжал — так и не смогли найти, и тогда Правда предложил брату взамен утерянной вещи все оружие, какое было в его доме.
Но Кривда ответил:
— Нет другого такого кинжала, каким был мой! Клинок его был величиной с гору Эль, рукоятка — как ствол дерева Коптоса,[51] ножны его — как гробница бога, обвязка ножен — как все стада пастбищ Кара![52]
С этими словами он схватил брата и потащил его на суд Эннеады.
— Я отдал на сохранение Правде свой кинжал, — пожаловался Кривда девятке богов. — Клинок его был величиной с гору Эль, рукоятка — как ствол дерева Коптоса, ножны его — как гробница бога, обвязка ножен — как все стада пастбищ Кара! И вот он потерял мой кинжал — так пусть за это его ослепят и сделают привратником моего дома!
И Эннеада сделала все, что потребовал Кривда.[53]
Только это не утолило злобной зависти младшего брата — ведь старший по-прежнему превосходил его во многом, хотя и был слеп. И сказал тогда Кривда рабам, принадлежавшим Правде:
— Отведите вашего господина в пустыню на пожрание львам, иначе я вас убью!
Рабы не посмели перечить, взяли Правду и повели его в пустыню. Но по дороге Правда взмолился:
— Пощадите меня! Скажите брату, что вы сделали все, что он велел, а сами оставьте меня здесь, дайте мне только немного хлеба, чтобы я не умер с голоду.
Рабы так и поступили; а Правда лег у подножья холма и пролежал там много дней.
Наконец его увидели служанки одной знатной египтянки и рассказали своей госпоже, что возле холма лежит юноша, прекрасней которого нет во всей Та-Мери.
Госпожа последовала за служанками, взглянула на незнакомца — и, увидев, как он прекрасен, загорелась к нему вожделением. Она взяла юношу в дом, познала его, как женщина познает мужчину, и в ту же ночь зачала от него дитя.
Через положенное время госпожа родила сына, прекрасного, как сын бога. Он был высок, красив и умен, ему не было равных ни среди сверстников, ни среди старших мальчиков в школе. Все, что полагалось делать, он выполнял так умело и быстро, что другие дети начали завидовать ему.
— Чей ты сын? — то и дело кричали они сыну Правды. — Нет у тебя отца!
Так мальчишки дразнили и оскорбляли его, не давая ему прохода.
Тогда мальчик начал спрашивать мать:
— Скажи мне, кто мой отец, потому что товарищи дразнят меня. Они говорят, что у меня вовсе нету отца!
И мать ответила:
— Взгляни на слепого привратника, который сидит у наших дверей. Это и есть твой отец!
Услышав такой ответ, мальчик воскликнул:
— За то, что ты сотворила, следовало бы бросить тебя крокодилам на глазах у всей твоей родни!
Сын Правды привел привратника в дом и принял его, как подобало почтительному сыну принимать родного отца. А накормив и напоив слепого, спросил:
— Скажи мне, кто ослепил тебя, кому я должен за тебя отомстить?
— Мой младший брат ослепил меня, — ответил Правда и рассказал сыну, как все произошло.
Тогда мальчик взял быка невиданно прекрасной масти и много разного добра, явился к пастуху Кривды и отдал ему все добро за то, чтобы тот посторожил его быка. Через некоторое время Кривда увидел среди своего скота это дивное животное и сказал пастуху:
— Чей это бык? Отдай его мне, я хочу, чтобы он был моим!
— Я не могу его отдать, — ответил честный пастух, — меня просили только посторожить быка, но он не мой!
— Так отдай хозяину одну из моих коров, — отмахнулся Кривда. — Отдай ему хоть все стадо, но этого быка я забираю себе!
С этими словами он увел быка, а вскоре вернулся сын Правды и спросил:
— Где мой бык? Я не вижу его!
— Возьми взамен любую корову Кривды, — смущенно ответил пастух. — Возьми хоть все стадо — так велел передать тебе господин!
— Нет другого быка, подобного моему! — покачал головой сын Правды. — Когда он стоит на острове Амона, кисточка его хвоста достигает Зарослей Папируса; один рог его покоится на Западной горе, а другой — на Восточной; он едва умещается в Великой Реке, когда хочет искупаться, и шестьдесят телят рождается от него ежедневно!
— Таких огромных быков не бывает, — ошарашенно возразил пастух.
Но мальчик схватил его и потащил на суд Эннеады вместе с его хозяином Кривдой.
Выслушав показания сына Правды, Эннеада заявила:
— Быть того не может! Не существует быков таких размеров, как тот, о котором ты говоришь!
— А разве бывают кинжалы такой величины, как тот, из-за которого вы ослепили моего отца? — живо парировал мальчик.
На это Эннеаде нечего было возразить. Тогда слово взял Кривда и поклялся именем Владыки и вечностью Амона, что если его брата разыщут живым (чего быть не может, потому что беднягу давным-давно растерзали львы, когда он вышел погулять в нубийскую пустыню), пусть тогда его, Кривду, ослепят на оба глаза и сделают привратником в доме брата!
Но мальчик тоже поклялся именем Владыки и вечностью Амона, что его отец жив.
— И, как отмщение за несправедливо нанесенное зло, пусть нанесут Кривде сто палочных ударов и пять рваных ран и посадят привратником у ворот дома Правды! — потребовал он…
Далее текст папируса сильно поврежден, поэтому, чем кончилось данное судебное разбирательство, неизвестно.
Однако можно себе представить (вспомнив тяжбу Гора и Сета), что Эннеада долго переводила взгляд с ответчика на истца, не в силах разобраться, кто же из них прав, а кто виноват. И все-таки хочется верить, что истина в конце концов восторжествовала, Кривда получил по заслугам, а Правде было возвращено зрение, как когда-то оно было возвращено Гору.
Не меньшие, а то и большие страсти бушуют в другой древнеегипетской сказке о двух братьях, записанной на так называемом папирусе Орбинэ, хранящемся в Британском музее.
Два брата
Жили некогда два брата — старший, которого звали Анупу, и младший по имени Бата. У Анупу были дом и жена, а Бата жил с ними вместо сына, выполняя разную работу. Он пахал, жал, пас скотину и охотно выполнял все другие поручения старшего брата, потому что был силен, как молодой бог.
К тому же Бата умел понимать язык животных, и когда он выгонял скот пастись, коровы говорили ему:
— Вон там-то и там-то растет самая лучшая трава!
Бату вел их в указанное место, и скот тучнел с каждым днем, давая обильный приплод.
И вот однажды, когда наступило время пахать, старший брат сказал младшему:
— Приготовь упряжку быков, поле уже вышло из-под разлива, пора нам возделать его. Возьми зерно для посева, мы начнем пахоту завтра на рассвете.
Бата выполнил все, что сказал брат, и утром они начали пахать, радуясь своему труду. Так они работали много дней, пока все зерно для посева не вышло, и тогда Анупу послал брата домой за семенами.
Бата вошел в дом и увидел, что жена его брата сидит и расчесывает волосы.
— Дай мне семян! — попросил Бата. — Скорее, твой муж дожидается меня в поле!
— Ступай в амбар и сам возьми все, что тебе нужно, — капризно ответила женщина. — Не бросать же мне прическу недоделанной!
Бата пошел в амбар, взял побольше ячменя и пшеницы и поспешил прочь, как вдруг жена брата окликнула его:
— Сколько весит та ноша, что у тебя на плечах?
— Три хара пшеницы и два хара ячменя — вот какова моя ноша, — небрежно ответил Бата.
При виде столь божественной силы юноши воспылало сердце женщины любовью к молодому богатырю.
— Пойдем со мной, — обнимая Бату, попросила жена Анупу. — Пойдем, полежим вместе часок! А в награду за то, что ты меня ублажишь, я сошью тебе красивые одежды.
Услыхав такие речи, Бата в гневе швырнул мешки с зерном на землю.
— Как ты осмелилась сказать такое! — вскричал он. — Ведь ты мне вместо матери, а муж твой вырастил меня, как отец! Никогда больше не смей предлагать мне подобной мерзости — тогда, так и быть, я промолчу о твоих позорных словах!
Жена Анупу страшно перепугалась, увидев юношу в таком гневе. Бата же вновь взвалил мешки на плечи и отправился в поле, где оба брата прилежно трудились до вечера.
К закату старший вернулся домой, а младший задержался, чтобы собрать стадо и загнать его в хлев на ночлег.
Жена Анупу очень боялась, что ей не поздоровится из-за того, что она сказала Бате. Подумав, она взяла жир и натерлась им, как будто ее избили. Она не вышла навстречу мужу, она не полила ему на руки воды, как обычно, она не зажгла в доме огня — а лежала в темноте и притворялась, что ей плохо.
— Что случилось? — спросил ее муж. — Кто обидел тебя?
— Твой младший брат! — простонала коварная женщина. — Он пришел днем, когда я причесывалась, и стал уговаривать меня полежать с ним часок. Возмутившись, я ответила так: «Разве я не мать тебе, а мой муж — тебе не отец?» Тут он разъярился и избил меня, запретив рассказывать тебе о случившемся. Теперь, если ты не убьешь его, я сама умру, потому что не могу без ужаса думать о том, что Бата собирался со мной сотворить.
Услышав это, старший брат разъярился, как пантера, наточил нож и спрятался возле загона для скота, чтобы убить Бату, когда тот пригонит стадо.
Но корова, которая шла впереди, увидела притаившегося в засаде Анупу и промычала своему пастуху:
— Смотри, вон возле загона стоит в засаде твой брат с ножом в руке! Он хочет тебя убить!
Вторая корова повторила слова своей товарки — и Бата, заглянув под ворота загона, увидел ноги брата, поджидающего его в засаде.
Юноша стремглав бросился бежать, а Анупу гнался за ним с ножом в руке, желая во что бы то ни стало убить младшего брата.
Тогда Бата взмолился к Ра-Хорахти:
— Помоги мне, великий владыка! Ты ведь знаешь, что я не виноват!
Услышал мольбу Ра и, прежде чем причалить в своей ладье к Западным Воротам, сделал так, что между братьями разлилась водная гладь, в которой кишмя кишели крокодилы.
В ярости, что он не смог догнать и убить брата, Анупу дважды полоснул себя ножом по руке. А младший брат прокричал ему с того берега:
— Оставайся на месте до рассвета, тогда я призову в свидетели солнце, что я невиновен перед тобой! Но никогда больше я не стану с тобой жить, а уйду в Долину Кедра!
И вот долина озарилась рассветными лучами, опять появилась на небе ладья Ра, и оба брата посмотрели друг на друга через реку.
— Ты хотел предательски убить меня, даже не выслушав моих оправданий, — заговорил меньшой брат, — хотя ты всегда был мне за отца, а твоя жена была мне как мать! Так знай — вчера, когда я пришел домой за семенами, она сказала мне:
«Пойдем полежим часок!»
Тебе же она представила все по-другому.
И младший брат рассказал старшему, как все случилось на самом деле.
— И вот ты гонишься за мной с ножом и хочешь убить меня из-за этой шлюхи! — с горечью закончил он.
С этими словами он отсек себе член и бросил в воду, и сом тут же проглотил его.
Упал младший брат на землю, а старший рыдал и сокрушался на другом берегу, но не мог переправиться через реку, потому что она была полна крокодилов.
— Ты поверил всему дурному, что услышал про меня, ты не вспомнил ничего хорошего из того, что я для тебя сделал! — простонал младший брат. — Так отправляйся теперь домой и сам паси своих коров, а я буду жить в Долине Кедра. Я положу свое сердце на верхушку кедрового цветка; если же дерево срубят и сердце мое упадет на землю — я умру. Тогда найди мое сердце, даже если тебе придется потратить на поиски семь лет, положи его в сосуд с холодной водой, и я вновь оживу и отомщу всем, кто причинил мне зло. А о том, что со мной приключилась беда, ты узнаешь, когда пиво в твоем кувшине вдруг запенится и побежит через край. Если подобное случится — немедленно пускайся в путь!
И младший брат отправился в Долину Кедра, а старший в горе вернулся домой, посыпав голову пылью в знак скорби. Дома он убил вероломную жену и скормил ее тело собакам, но это не утолило его тоски о младшем брате.
Тем временем Бата жил один-одинешенек в Долине Кедра, охотясь на дичь пустыни, ночуя под деревом, на верхушке которого лежало его сердце.
Прошло много дней, Бата построил прекрасный дворец, где мог бы счастливо жить с семьей, но по-прежнему оставался один. И вот однажды он повстречал Эннеаду, следующую своими божественными путями через кедровую долину.
— Бата, могучий бык Эннеады! — обратились к юноше боги. — Мы знаем, что ты живешь здесь из-за коварной жены твоего старшего брата Анупу. Но утешься — твой брат убил свою жену, ты отомщен!
Так утешили боги Бату, но увидели, что их слова не принесли ему счастья. Тогда Ра-Хорахти обратился к Хнуму:
— О Хнум, сотвори для Баты жену, чтобы ему не пребывать в одиночестве в этой долине!
И Хнум вернул Бате утраченную мужскую силу и сотворил прекраснейшую из всех земных женщин, взяв для этого семя у всех богов.
Тотчас явились семь Хатхор, ведавших людскими судьбами, взглянули на жену Баты и изрекли:
— Эта женщина примет смерть от меча!
Несмотря на столь грозное пророчество, Бата счастливо жил во дворце со своей прекрасной женой; и вскоре он так полюбил эту женщину, что открыл ей, где спрятано его сердце.
Но вот однажды жена Баты пошла погулять у моря, и волны хлынули к ней, пораженные ее красотой. Женщина бросилась бежать, а море крикнуло росшему неподалеку кедру:
— Держи беглянку, не отпускай!
Жена Баты все-таки скрылась в доме, но прядь волос, за которую ухватил ее кедр, досталось морю. Прядь прибило к берегу Та-Мери, и так силен был аромат благовоний, пропитавших эти волосы, что живший за морем фараон воспылал любовью к женщине, чьи кудри имеют столь обольстительный запах.
— Это прядь волос дочери Ра-Хорахти, — объяснили влюбленному царю мудрецы. — Она самая прекрасная из женщин, ибо в ней заключено семя всех богов. Твои слуги смогут найти ее в Долине Кедра!
Фараон немедленно послал отряд в Долину Кедра, но лишь один из посланных воинов вернулся оттуда живым — всех остальных перебил могучий Бата, защищая свою жену.
Тогда фараон послал новый отряд, но на этот раз воинов сопровождала служанка, которая везла с собой великолепные женские украшения. Увидев бесценные сокровища, жена Баты не устояла перед искушением и добровольно согласилась отправиться к богатому щедрому царю.
Фараон без памяти влюбился в красавицу. Он сделал ее любимой наложницей, а жена Баты, довольная своим новым положением, открыла владыке, что сердце ее мужа лежит в кедровом цветке. Царь тотчас же послал в Долину Кедра верных слуг, и те срубили заветный кедр.
Сердце Баты упало на землю, и в тот же миг он рухнул бездыханным.
…И запенилось пиво в кувшине Анупу, и старший брат понял, что с младшим приключилась беда. Он немедленно взял оружие, крепкий посох, отправился в Долину Кедра и увидел там Бату, лежащего мертвым под срубленным деревом.
Анупу пустился на поиски сердца брата. Он искал три года и один день, пока не нашел иссохшее семя, похожее по форме на сердце. Бросив семя в сосуд со свежей водой, Анупу в ожидании уселся рядом. К ночи сердце Баты впитало в себя воду, и младший брат, открыв глаза, посмотрел на старшего. Тогда Анупу взял сосуд, в котором пребывало сердце, дал Бате выпить воду…
И сердце вновь забилось у Баты в груди, и стал он таким же, каким был прежде.
Братья обнялись и стали разговаривать друг с другом.
— Я должен отомстить жене за то, что она меня предала, — мрачно проговорил Бата. — Вот что мы сделаем, послушай! Я превращусь в огромного быка прекрасной масти, а ты отведи меня к фараону — да будет он жив, здрав и невредим! Он вознаградит тебя золотом и серебром по моему весу за небывалое животное, которое ты к нему привел.
Так Анупу и сделал. Он сел на спину к брату-быку и явился к царю. Фараон не мог налюбоваться на прекрасное животное, он принес ему щедрые жертвы, а Анупу дал золота и серебра столько, сколько весил редкостный бык.
И вот через несколько дней бык вошел на царскую кухню, где была тогда любимая наложница царя, и заговорил с женщиной человеческим голосом:
— Я знаю, это ты попросила фараона срубить кедр, на вершине которого находилось мое сердце! Ты хотела погубить меня, но посмотри — я жив!
Жена Баты в ужасе бросилась бежать. В тот вечер она усердно ублажала фараона, то и дело подливая ему вина, пока наконец не добилась обещания, что царь исполнит любую ее просьбу. Заручившись словом владыки, женщина попросила зажарить для нее печень чудесного быка.
Опечалился фараон такой просьбе, но не мог не сдержать обещания.
Быка закололи, понесли мимо дворца, но когда его проносили мимо ворот, наземь упали две капли крови, из которых за ночь выросли два прекрасных фруктовых дерева.
Весь народ дивился подобному чуду, сам фараон вместе с любимой наложницей вышел из дворца, чтобы посмотреть на деревья. И тогда обратился дерево-Бата к своей жене:
— Ты снова пыталась меня убить, и снова у тебя ничего не вышло! Ты велела фараону заколоть меня, но посмотри — я жив!
Опять неверная жена в ужасе стала просить фараона, чтобы он выполнил любое ее желание. На этот раз желание ее было таково: она хотела, чтобы из фруктовых деревьев сделали для ее покоев красивую утварь.
Фараон немедленно послал слуг срубить деревья, и наложница вышла посмотреть, как они работают. И вдруг одна из отлетевших щепок угодила женщине в рот, а та проглотила ее.
Когда пришел срок, наложница родила сына, и фараон ликовал, глядя на новорожденного. Он привязался к мальчику всем сердцем, назначил его правителем Нубии, а когда малыш подрос, провозгласил его своим наследником… Но никто не догадывался, что в образе сына фараона в царском дворце живет убитый Бата.
Потом фараон вознесся на небо, а Бата взошел на престол Та-Мери. Он тотчас собрал высших сановников и устроил суд над своей неверной женой. Все судьи, узнав, как было дело, вынесли наложнице обвинительный приговор. Так сбылось предсказание семи Хатхор — женщина, в которой было семя всех богов, умерла от меча.
Своего старшего брата Бата сделал наследником престола, и когда через тридцать лет фараон отошел к вечной жизни, страной начал править Анупу.
Так благополучно и мирно эта история доведена до конца для души писца Кагабу из сокровищницы фараона — да будет он жив, здрав и невредим! — а также для писца Гори и писца Меремопе. Записал же сие писец Иннана, — пусть бог Тот покарает каждого, кто оспорит истинность этого рассказа.
Обреченный царевич
Рассказывают, что у одного фараона долго не было сына, и тогда он взмолился к богам, прося, чтобы у него появился наследник. Боги услышали мольбу: через положенный срок жена фараона родила мальчика.
Тотчас пришли семь Хатхор, чтобы предсказать судьбу младенца. И вот что они сказали:
— Ему суждено умереть от крокодила, от змеи или от собаки.
Страшно опечалился фараон, услышав такие слова. Он приказал построить в пустыне прочный каменный дом и велел, чтобы мальчик жил там под охраной верных слуг, никогда не выходя наружу.
Прошло время, царский сын подрос и однажды с крыши дома увидел, что по дороге идет человек, а рядом с ним трусит собака.
— Кто это бежит рядом с тем человеком? — удивленно спросил мальчик.
И его слуга ответил:
— Это собака.
— Я хочу такую же! — попросил маленький царевич.
Когда фараону доложили о желании сына, царь повелел:
— Пусть принесут ему маленького щенка, чтобы он не грустил.
И мальчику принесли щенка.
Прошло еще несколько лет, сын фараона вырос, сделался сильным красивым юношей, сидеть дальше взаперти стало ему невмоготу. Наконец царевич сказал отцу:
— Зачем мне безвыходно сидеть за каменными стенами? Все равно от судьбы не уйдешь. Уж лучше я буду поступать, как велит мне сердце, пока бог не распорядится мной, как он пожелает.
Фараону пришлось признать справедливость подобных слов. И хотя он тревожился о любимом сыне, он разрешил запрячь колесницу, дал царевичу оружие и слугу и переправил его на восточный берег Нила.
— Поступай теперь, как велит тебе сердце! — на прощанье сказал фараон царевичу.
И юноша в сопровождении слуги да собаки отправился на север, где долго странствовал, добывая себе пропитание охотой.
Наконец он достиг владений правителя страны Нахарины,[54] у которого была единственная любимая дочь. Царь Нахарины построил для нее башню с окнами на высоте семидесяти локтей от земли и объявил:
— Только тот получит руку моей дочери, кто сумеет допрыгнуть до ее окна!
Собралось множество сыновей сирийских правителей, каждый из них пытался допрыгнуть до окна красавицы, но никому это не удавалось.
Сын фараона остановил возле башни свою колесницу, чтобы взглянуть на небывалое состязание. Сирийские юноши приветливо встретили его, накормили, умыли, перевязали его израненные ноги, а потом спросили:
— Откуда ты прибыл?
И ответил им царевич:
— Я сын офицера из страны Та-Кемет. Моя мать умерла, мой отец женился вторично, а мачеха возненавидела меня. Поэтому я бежал, спасаясь от притеснений. А вы кто такие и зачем пытаетесь допрыгнуть до окна этой башни?
Сыновья сирийских правителей объяснили ему, что хотят получить руку дочери правителя Нахарины. Царевич взглянул на красавицу в окне и воскликнул:
— Эх, если бы ноги мои не болели, я бы тоже пошел прыгать с вами!
Женихи возобновили свои бесплодные попытки, а сын фараона стоял в стороне и наблюдал. И вдруг девушка в окне, повернув голову, посмотрела на него…
Тотчас царевич направился к башне, тоже прыгнул — и с первого же раза допрыгнул до окна, а дочь правителя Нахарины страстно поцеловала его.
Немедленно помчались вестники к царю Нахарины:
— Один из юношей сумел допрыгнуть до окна твоей дочери!
— Какой страной правит отец этого удальца? — радостно спросил повелитель.
— Он не принц, он сын воина из страны Та-Кемет, — объяснили слуги. — Отец его, овдовев, снова женился, вот он и сбежал из дома от притеснений своей мачехи!
— Никогда я не отдам любимую дочь в жены безродному беглецу! — в гневе вскричал царь Нахарины. — Гоните его туда, откуда он пришел!
Слуги царя попытались выгнать юношу, но царская дочь обняла его и воскликнула:
— Клянусь вечностью Ра-Хорахти, если его отнимут у меня, я умру!
Когда правителю доложили об этом, он приказал убить чужака. Но девушка истово поклялась:
— Если вы убьете его, я не переживу сегодняшнего заката! Я не смогу жить без этого юноши, клянусь вечностью Ра-Хорахти!
И тогда правитель велел привести к нему чужеземца, полюбившегося его дочери. Молодой незнакомец сразу ему понравился, и владыка Нахарины, смирившись с судьбой, обнял юношу и поцеловал.
— Теперь ты будешь мне вместо сына, — сказал царь. — Так открой же мне, как отцу — кто ты такой и откуда?
— Я сын офицера из страны Та-Кемет, — услышал он все тот же ответ. — Моя мать умерла, мой отец женился вторично, а мачеха возненавидела меня. Вот я и бежал, спасаясь от ее притеснений!
— Хм, — с сомнением пробормотал правитель Нахарины (уж больно царственный вид был у чужеземца, назвавшегося сыном воина, пусть даже офицера). Но царь не стал больше приставать к юноше с расспросами, а отдал ему в жены свою дочь, подарил много скота, плодородные поля и прекрасный дом.
Много дней молодые жили в этом доме душа в душу, и наконец юноша признался жене:
— Три судьбы караулят меня: змея, крокодил и собака.
— Так прикажи убить свою собаку, что повсюду следует за тобой! — взмолилась испуганная жена.
— Нет, — твердо ответил юноша. — Я не дам убить собаку, которую вырастил из маленького щенка.
Женщина не стала настаивать, однако с тех пор берегла мужа, как зеницу ока, и никуда не давала выходить одному.
Молодые супруги не знали, что крокодил, одна из судеб царевича, преследовал его от самой страны Та-Кемет и наконец поселился в соседнем водоеме, карауля миг, когда он сможет наброситься на жертву. Но в том же водоеме жил добрый водяной дух, который не давал крокодилу выйти на берег, сражаясь с ним каждый день от восхода и до заката солнца.
Прошло много дней, и вот однажды после веселого пира юноша заснул, а его жена наполнила чашу пивом и поставила рядом с мужем. Тогда выползла из норы змея, чтобы ужалить юношу; однако, учуяв пиво, напилась из чаши, опьянела и уснула. Тотчас жена царевича схватила топор и изрубила ее на куски.
После этого она разбудила мужа и показала ему на мертвую змею:
— Смотри! Одну из твоих судеб бог уже отдал нам в руки! Так же он спасет тебя и от других.
Юноша принес благодарственные жертвы Ра, славя солнечного владыку… Но две его другие судьбы тем временем не дремали.
Когда спустя несколько дней царевич вышел из дома в сопровождении собаки, та вдруг заговорила человеческим голосом:
— Я — вторая твоя судьба! — и бросилась на хозяина.
Юноша пустился бежать, спасаясь от собаки, прыгнул в водоем, но там его уже поджидал крокодил.
— Я — твоя судьба! — крикнул он, устремившись к царевичу. — Я преследовал тебя долгие месяцы и давно бы уже убил, если бы не водяной дух! Каждый день этот негодяй сражался со мной, не давая выйти на сушу. Так убей водяного духа, срази моего врага, и я тебя отпущу!
— Как же я могу убить того, кто меня защищал? — возразил юноша.
— Если до заката ты не прикончишь водяного духа, ты сам встретишь смерть! — заявил крокодил.
А тем временем собака юноши побежала во дворец, где дочь правителя Нахарины сидела и плакала, потому что ее муж не вернулся домой. Схватив женщину за край одежды, собака потащила ее за собой, и та сразу поняла, что случилась большая беда. Схватив топор, которым она изрубила змею, женщина побежала за собакой к водоему — и увидела своего мужа в зубах крокодила.
Тогда она схватила топор, ударила крокодила по голове и убила, а водяной дух тут же увлек труп на дно.
— Смотри! — сказала мужу храбрая женщина. — Бог отдал нам в руки вторую из твоих судеб, точно так же он оградит тебя и от последней!
И вновь юноша принес благодарственные жертвы Ра и славословил его много дней.
…А тем временем в Нахарину вторглись сирийцы, которые не смогли простить, что дочь тамошнего царя досталась в жены беглецу из Та-Кемет, а не сыну одного из их правителей. Сирийцы разбили войско правителя Нахарины, опустошили всю страну, сожгли поля, угнали скот и взяли в плен самого царя — но ни дочери его, ни зятя так и не нашли.
— Где твоя дочь и тот, кому она досталась в жены? — спросили враги у пленного царя.
— Они оба ушли охотиться в пустыню, — ответил пленник, зная, что легче найти маленький камешек на дне реки, чем двух людей в огромной пустыне.
Но сирийцы ринулись в разные стороны, обыскивая все вокруг, и после многодневных поисков достигли наконец того места, где юноша охотился со своей женой. Однако водяной дух увидел врагов и поспешил, чтобы предупредить юношу.
— Спасайся! — крикнул он. — Погоня идет по твоим следам. Враги хотят убить тебя и забрать твою жену! Бегите же оба и прячьтесь, потому что я не смогу помочь вам — на земле у меня нет силы.
Царевич и его жена бежали в горы и нашли убежище в пещере.
Там они прятались два дня и две ночи, а на третий день враги начали рыскать неподалеку. Они прошли бы мимо, не заметив пещеры, если бы собака не вырвалась из рук юноши и не кинулись с лаем на одного из воинов.
Тут сирийцы хлынули в пещеру и метнули в юношу дротики и боевые топоры. Но жена успела заслонить собой мужа, и дротик вонзился в ее сердце. В ярости, что они лишились самой ценной добычи, сирийцы бросились на юношу, а тот доблестно защищался мечом, и его собака сражалась рядом с ним. Много врагов пало от меча юноши и от зубов собаки, но наконец сирийцы пронзили копьями и собаку, и ее хозяина.
Они бросили тела юноши и его жены на растерзание хищным зверям и ушли, чтобы поделить между собой добро и землю правителя Нахарины.
Спустя некоторое время юноша открыл глаза и увидел, что рядом с ним лежит его мертвая жена.
— Свершилась моя судьба! — простонал он. — От крокодила и от змеи ты меня спасла, но собака меня погубила, как и предсказали когда-то семь Хатхор. Да будет так — ведь без моей жены я все равно не хочу жить! Пусть смилуются над нами великие боги, когда мы попадем на суд в царстве мертвых.
С этими словами юноша уронил голову и умер.
Но Эннеада услышала эти слова и возгласила:
— Вот и свершилась его судьба. Так дадим же им теперь новую жизнь, чтобы вознаградить обоих за верность!
По велению богов приблизились к мертвым семь Хатхор и вернули им дыхание жизни, даровав счастливую судьбу.[55]
И открыли супруги глаза, и сели, и обнялись, и восславили великих богов. Тут юноша наконец-то признался жене, что он вовсе не несчастный беглец, а единственный и любимый сын фараона.
После этого юноша и его жена вернулись во дворец владыки Та-Кемет, и великий фараон возликовал всем сердцем, увидев сына живым и невредимым и узнав, что тому больше нечего опасаться трех судеб. Царь сделал сына своим соправителем, дал ему могучее войско, а юноша изгнал захватчиков из Нахарины, освободил тамошнего правителя и вернул ему все владения.
Потом сын фараона вернулся на родину, где прожил вместе со своей женой в любви и счастье до ста десяти лет. Когда же они скончались, их похоронили рядом в Долине царей.
Фараон Хуфу и чародей Джеди
Однажды фараон Хуфу услышал от своего сына, что в его царстве живет старый мудрец по имени Джеди. От роду старику было сто десять лет, но он пребывал в добром здравии и мог съесть за один присест пятьсот хлебов и полбыка, запив все это сотней кружек пива. Мудрец Джеди мог творить еще и не такие чудеса — по слухам, он умел даже оживлять мертвых.
Фараон приказал призвать к себе прославленного чародея, и Джеди явился в царские покои.
— Как такое случилось, мудрец, что я раньше никогда тебя не видел? — спросил Джеди владыка.
— Приходит лишь тот, до кого доносится твой зов, о повелитель, да будешь ты жив, здрав и невредим! — склонился перед фараоном мудрец. — Ты позвал меня — и вот я здесь!
— Правда ли, что ты столь силен в колдовстве, что можешь прирастить обратно отрезанную голову? — вопросил фараон.
— Да, это правда, повелитель, да будешь ты жив, здрав и невредим! — ответствовал чародей.
— Так пускай немедля приведут сюда какого-нибудь преступника, и ты покажешь на нем свое колдовское искусство! — распорядился фараон.
Но Джеди покачал головой:
— Я не могу проделывать подобных опытов над людьми, о повелитель, да будешь ты жив, здрав и невредим! Нам запрещено касаться священной паствы Ра.
Тогда фараон приказал доставить в покои гуся. Птицу немедленно принесли, один из слуг отрезал ей голову, а Джеди произнес магическое заклинание. И что же? Обезглавленное туловище поднялось, пошло туда, где слуга фараона бросил голову на пол, а голова подалась навстречу туловищу и приросла к шее; гусь встряхнулся и загоготал как ни в чем не бывало.
После то же самое Джеди проделал с быком: и вновь голова приросла к шее, а бык ожил.
— Да, я вижу, мне сказали правду! — воскликнул пораженный фараон. — Ты и впрямь великий чародей! Значит, ты должен знать число тайных покоев святилища Тота. Расскажи мне поскорей все об этих покоях, чтобы я мог воздвигнуть такие же в моей гробнице.
— Нет, я не знаю числа покоев святилища Тота, — ответствовал Джеди. — Но я знаю, где находятся планы этих покоев.
— Так принеси мне их! — нетерпеливым голосом велел фараон.
— Не могу. Судьбе угодно, чтобы эти планы принес твоему величеству — да будешь ты жив, здрав и невредим! — старший из трех детей, находящихся сейчас во чреве Раджедет, жены жреца великого Ра из города Гелиополя. Но дети, которых она носит, сыновья не мужа ее, а Ра. И по воле этого бога его детям суждено будет воцариться на троне Обеих Земель.
Потемнело лицо фараона, когда он услышал такие слова, но Джеди торопливо добавил:
— Не печалься из-за этих троих детей, о владыка, да будешь ты жив, здрав и невредим! После тебя будет править твой сын, после него — сын твоего сына, и лишь потом трон достанется одному из детей Раджедет.
— Когда она должна родить? — грозно вопросил фараон.
— На пятнадцатый день первого месяца зимы.
— Значит, я не смогу вовремя добраться до Раджедет, — еще больше помрачнел царь, — ведь в это время каналы пересыхают так, что обнажается дно.
— Не тревожься, владыка, да будешь ты жив, здрав и невредим! — успокоил его Джеди. — Если на то будет твоя воля, я сделаю так, что каналы наполнятся живительной водой.
И повелел тогда фараон проводить чародея в лучшие покои и позаботиться о том, чтобы Джеди ни в чем не знал недостатка.
А тем временем в Гелиополе после долгих и трудных родов Раджедет произвела на свет трех сыновей — Усеркафа, Сахуру и Кеку.[56]
И вот фараон призвал к себе чародея Джеди и напомнил о его обещании наполнить водой пересохшие каналы. Джеди послушно взошел вместе с царем на корабль, чтобы плыть в Гелиополь, и когда царское судно добралось до высохшего канала, фараон велел чародею:
— Исполни же свое обещание!
Джеди прошептал заклинание, и сухое русло наполнилось водой. Гребцы налегли на весла, корабль устремился вперед, но ему не суждено было достичь Гелиополя. Бог Ра, бросив взгляд на царское судно, молвил другим богам:
— Фараон Хуфу не должен добраться до моих детей. Они все равно будут править Обеими Землями, нравится это Хуфу или нет! Живо, остановите фараона!
Тотчас же чаровница Исида пустила в ход свое могущество — и вода ушла из канала, оставив судно фараона лежать на песке.
— Где же твое хваленое искусство? — гневно закричал царь чародею. — Разве ты не клялся, что наполнишь канал водой?
— О повелитель, да будешь ты жив, здрав и невредим! — отвечал фараону чародей. — Я открыл тебе будущее, а ты попытался изменить его. Но никому не под силу изменить волю великих богов. Боги хотят, чтобы ты вернулся, не причиняя зла троим сыновьям Раджедет!
— Что ж, да свершится воля богов, — покорно склонил голову фараон.
Едва он произнес эти слова, как вода вновь заплескалась за бортом, и царский корабль благополучно вернулся в Мемфис.
А напоследок послушайте правдивую историю о взятии города Юпы во времена правления Тутмоса III — за три века до Троянской войны, а не после нее. Тем не менее история взятия Юпы весьма напоминает историю о Троянском коне.
Взятие города Юпы
Однажды правитель Юпы восстал против владыки Та-Кемет, истребил царских воинов и уничтожил его колесницы.
Когда великий фараон узнал об этом, он в ярости созвал свои войска, поставил во главе их полководца Джехути и повелел ему привести к покорности взбунтовавшийся город.
Прибыв в Сирию, Джехути встал лагерем под стенами Юпы и велел изготовить двести огромных корзин. После чего полководец хитростью заманил предводителя восставших в свой лагерь — и тот пришел в сопровождении ста двадцати отборных воинов. Однако этот эскорт все равно не помог врагу из Юпы[57]: солдаты Джехути напоили сирийцев допьяна, а предводителя бунтовщиков полководец поразил палицей фараона.
Связав главаря восставших, Джехути велел своим воинам спрятаться в корзины и сказал возничему предводителя:
— Твой господин велел тебе без промедления отправиться к его жене и порадовать ее такими словами: «Ликуй! Бог Сутех помог мне захватить полководца Джехути с его людьми!» Так ты скажешь про эти двести корзин, в которых сидят люди.
И пошел возничий впереди отряда — пятьсот самых сильных воинов фараона несли корзины, а в них прятались еще двести человек с колодками, путами и цепями.
Распахнулись ворота перед воинами Джехути, и его отряд вступил в город. Тотчас выскочили из корзин прятавшиеся там воины и стали хватить всех людей без разбора, накладывая на них колодки, заковывая в цепи, связывая веревками.
Так был приведен к покорности город Юпа, и Джехути послал к фараону гонца, отписав своему владыке: «Да возрадуется сердце твое — благой Амон отдал в твои руки город Юпу со всеми его жителями. Вскоре богатая добыча наполнит дом отца твоего Амона-Ра, и рабы и рабыни склонятся к стопам твоим навеки».
Этот рассказ записал от начала и до конца искусный своими пальцами писец фараонова войска…
И нам пора закончить на этом рассказ о стране Та-Кемет, о ее военачальниках, писцах, богах, фараонах и чародеях. И да поведают другие о том, о чем не поведали мы. А кто будет хулить наше повествование — пусть обыграет того в сенет премудрый Тот!