Аладори схватила Боба за руку. Она вся дрожала.
— Он выглядел сверхчеловеком — бессмертным и презирающим всех и вся. Разум его столь же мощный, как и тело, но чувства не похожи на наши. Им можно восхищаться, по он может и ужаснуть… Меррин взглянул на меня, когда его вели в камеру. Голубые глаза сверкали и были холодны, как лед, непокорны и совершенно безрассудны. В нем не было надломленности. Увидев меня, он засмеялся. Ты должен зорко стеречь его, Боб. От тебя одного зависят жизнь и счастье людей.
Изумленный и испуганный, он прошептал:
— Клянусь.
— Пошли, Боб, — сказал Джей Калам. — Пора.
Боб Стар обнял мать.
— Я люблю тебя, Боб, — вздохнув, сказала Аладори. — И я очень боюсь! Будь осторожен, сынок. Не дай вырваться человеку по имени Меррин.
— До свидания, Роберт, — отец пожал ему руку и добавил с неожиданной теплотой в голосе: — Что бы ни случилось, ты не должен забывать, что ты — офицер и находишься на службе в Космическом Легионе.
— Да, сэр, — ответил Боб Стар. — Я не забуду.
Он вышел из Яшмовой комнаты вместе с Командором Каламом и внезапно остановился, увидев Жиля Хабибулу, сидевшего в кресле в широком коридоре.
— А мои телохранители? — быстро спросил он. — Они полетят?
Жесткое лицо Командора потеплело.
— Жиль и Хал? — спросил он. — Это хорошие люди. Мы, как тебе известно, служили вместе когда-то. Бери их на борт.
Дверь позади штурманской каюты «Непобедимого» вела в потайную комнату — золотистый свет из скрытых источников падал на роскошный ворс толстых ковров. Степы цвета бледной слоновой кости были увешаны дорогими гобеленами с Титана. Массивная мебель — черная с серебром — была изысканно проста. Длинные книжные стеллажи и оптифон с высокими ячейками для музыкальных записей выдавали эстетические наклонности хозяина комнаты.
«Непобедимый» оставил за кормой Солнце, желто-красный Марс и зеленоватый Фобос. Гудящие геодины — электромагнитные геодезические дефлекторы — действовали четко и слаженно.
В потайной комнате ничто не свидетельствовало о той огромной скорости, какую развил корабль. Свежесть кондиционированного воздуха напоминала весну в лесах далекой Земли.
— Садись, Боб, — Джей Калам кивнул на огромное кресло. — Я хочу рассказать тебе об узнике, которого мы зовем Меррин.
— Этот человек… — Боб Стар пытался выглядеть спокойно, но его голос дрожал. — Этот человек, которого вы зовете Меррин… Это не… Это не Стивен Орко?
На длинном лице Командора отразилось изумление.
— Это важная тайна Легиона! — воскликнул он. — Как ты узнал?
— В Яшмовой комнате, когда мать описала мне заключенного, — ответил Боб Стар. — Я знал Стивена Орко. Похожего на него человека быть не может… Но я думал… — голос его сел, и пальцы бессознательно приблизились к бледному треугольному шраму на лбу. — Я думал, что он мертв.
— Я рад, что ты узнал об этом от матери, — сказал Командор, успокоившись. — Потому что Стивен Орко мертв и похоронен для всех, кроме нескольких доверенных лиц. Когда ты с ним познакомился?
— Девять лет назад, — хрипло ответил Боб Стар. — На Земле, в Академии. Он был в секции выпускников во время моего первого семестра. Красивый, уверенный. Сначала он мне понравился, но потом…
Он вдруг замолк, лицо его побледнело.
— Что случилось, Боб? — удивленно спросил Джей Калам. — Вы ссорились?
— Да, — Боб Стар холодно кивнул. — Несколько лет я мечтал отыскать его, чтобы рассчитаться кое за что. Во время Юпитерианского Мятежа он показал Легиону, кто он есть на самом деле. И, я думаю, он заслужил смерть за измену, — Боб Стар пристально посмотрел на высокого Командора. — Каков был приговор?
— Ты можешь прочесть его в записях, — сказал Командор. — Но сначала ты должен рассказать мне о себе и о Стивене Орко.
— Я не могу, — нервно воскликнул Боб Стар. — Я никому не говорил, даже родителям.
— Я должен знать, — настаивал Джей Калам. — Потому что твое назначение может оказаться последствием этого инцидента.
Боб Стар мгновение глядел на Джея Калама. В лице его была давняя горечь. Он кивнул.
— Вам известно о традициях дедовщины в Академии?
— Да. Считается, что это укрепляет дисциплину.
— Может быть. Значит, вы знаете, что каждый кадет должен выполнить по одному приказу от каждого парня из выпускной секции?
Командор спокойно кивнул.
— Выпускники обучаются быть офицерами, а новички привыкают к дисциплине, — продолжал Боб Стар. — Команды обычно безвредны, и обычай этот способствует товариществу, как и дисциплине.
Голос Боба Стара задрожал.
— Но Стивен Орко не был обычным студентом. Он чертовски привлекательно выглядел — огромный такой атлет. Волосы у него были рыжие, как пламя. Глаза особые — яркие, холодные, голубые, постоянно светящиеся злобой. Инструкторы говорили, что он самый выдающийся кадет в Академии.
Сузившиеся глаза Боба Стара смотрели мимо Джея Калама на темные гобелены с Титана. Боль старой раны заставила его забыть благоговение перед высоким Командором.
— Настоящих друзей у Стивена Орко не было. Все парни его боялись, — продолжил Боб Стар через минуту. — Хотя он был довольно популярен. Своим злобным коварством он даже очаровывал. Стивен Орко был прирожденным лидером — безрассудная смелость сочеталась в нем с необычными способностями. Мне казалось, что он относился с ревнивой нетерпимостью к любому сопернику. Меня он возненавидел с первого дня.
Командор был удивлен.
— Ты знаешь, почему?
— Полагаю, ревность, — ответил Боб Стар. — Он знал, что я наследник Джона Стара. К тому же предположил, что я займу материнское место хранителя мира. Другой причины быть не могло.
— Он тебя третировал?
— С первого дня, — пальцы Боба Стара опять потянулись к шраму. — Он вредил мне везде, где мог. Стивен Орко стремился опорочить меня во всем — наверное, хотел помешать получить нужную хранителю квалификацию. Он замучил меня своими жестокими шутками. До самого выпуска он портил мне жизнь.
Боб Стар грустно помолчал, кусая дрожащую губу.
— Я пытался забыть, что он со мной сделал, — прошептал он. — Но была одна вещь…
— Да, — уточнил Командор, — что именно?
— Это случилось однажды ночью, как раз перед окончанием семестра, — сказал Боб Стар. — Я гулял по лагерю один, был расстроен — кто-то залил чернилами мои записи и законченный курсовик на столе. Стивен Орко с тремя своими дружками остановили меня. Стивен Орко спросил, готов ли я выполнить его традиционный приказ. Я ответил: «Да». Он повернулся к остальным. Вскоре я услышал, как они захихикали, затем он подошел ко мне и отдал свой приказ.
Боб Стар помолчал, побледнев.
— Что это был за приказ?
— Он хотел, чтобы я объявил себя сыном не Джона Стара, а его родственника — Эрика Претендента, который, по словам Стивена Орко, был любовником моей матери. Конечно, я не стал этого делать, — тихий голос Боба Стара стал крепнуть. — Один из его друзей возразил, сказав, что традиция не дает ему права заходить так далеко, но одного взгляда Орко было достаточно, чтобы он замолчал. Мы стояли недалеко от музея Академии. Он был закрыт и темен. Но один из приятелей Орко проводил исследования хранившегося там старого оружия и имел ключ. Орко велел ему открыть заднюю дверь, и меня втащили в здание. Они затолкали меня в маленькую подвальную комнату, где им не могли помешать. Стивен Орко стал меня пытать — он перепробовал все обычные пытки, но я молчал. Страшная ярость Стивена Орко холодно горела в его глазах. Я думаю, что мое упорство его разозлило. Он стал придумывать новые пытки. Надо сказать, он был смышлен и питал особое пристрастие к такой работе. Наконец, он послал одного из своих приятелей взломать витрину и принести ржавый инструмент пыток. Устройство было создано для того, чтобы «ломать» политических заключенных. Оно называлось Железный Исповедник.
— Вот как? — Командор пристально посмотрел на бледный шрам встревоженными глазами. — Мне показалось, что я вспомнил эту витрину. Там, кажется, есть какой-то обруч?
— Широкое железное кольцо, которое надевается на голову, — тихо сказал Боб Стар. — И нечто вроде трехгранного лезвия, которое вдавливается через отверстие в обруче, когда подтягиваются винты. Кажется, Стивен Орко не мог простить мне, что я из старой императорской семьи. Будь он сыном Джона Стара или Претендента, я думаю, он боролся бы за восстановление Империи. Как бы там ни было, он назвал это оружие пыток пурпурной короной, и я видел, с какой свирепой- яростью он надевал ее на меня.
Джей Калам по-прежнему смотрел на шрам.
— Он посмел… сделать это?
— Он велел своим людям держать меня, — сказал Боб Стар. — Надел обруч мне на голову и затягивал винты до тех пор, пока по лицу не потекла кровь. Но я по-прежнему молчал. Это-то и бесило его. Железный Исповедник не просто обруч и лезвие. Там есть еще одна часть, которая была сломана перед тем, как орудие принесли в музей. Орко отремонтировал ее, пока его люди держали меня с лезвием в голове. Я не знаю точно, что это было… Но Орко сказал, что там применялась сверхзвуковая регулируемая вибрация для стимуляции болевых центров мозга. Она выглядела, как радиоусилитель. Действие ее сводилось к тому, что голос превращался в ощущение непереносимой боли. Стивен Орко стоял передо мной, держа устройство. В комнате было темно, но я видел его лицо в сиянии металлических труб усилителя — волосы пылали, словно огонь, голубые глаза были насмешливы и ужасны. Он заговорил в маленький микрофон, и тот превратил его голос в огромные волны красной муки, бьющиеся в мозгу. Это было невыносимо. Я совершенно измучился, пытаясь вырваться. Но люди Орко были рослыми, тренированными атлетами. Мне было двенадцать лет. Я ослаб от потери крови, терял сознание от боли. Я ничего не мог сделать. А Орко все говорил, постепенно вращая тумблеры гнусного устройства, увеличивая интенсивность боли. Железный Исповедник, по его словам, был изобретен в моей собственной семье, чтобы заставлять отрекаться врагов. Устройство основано на тайных принципах, открытых партией Пурпурных тысячи лет назад. Усиленные ультразвуковые вибрации от лезвия могли уничтожить синапсы моего мозга, сломать волю. Я очень боялся, что закричу. И вдруг я понял, что ему меня не одолеть. Взглянув на Орко, я пообещал убить его при первой же возможности. Кажется, это лишь разожгло его ярость. Он вновь усилил боль от вибрации и сказал, что будет увеличивать ее до тех пор, пока я не превращусь в дрожащую от страха клячу. Затем он повторил свой приказ. «Говори, щенок!» — орал он на меня, и голос его, кипевший от ярости, превращался в пронзительную боль, идущую от лезвия в мой мозг. Я не сказал ничего, во всяком случае до тех пор, пока был в сознании. Но я не уверен в том, что произошло потом. Это было как в кошмаре. Темная комната, его лицо — гордое, яро