<иеспер>ов рассказывал: «Вчера видел Ходасевича. Все-таки остроумный человек. Вы знаете, по поводу статьи А. Белого “Апокалипсис в русской поэзии" он сказал: “Эта статья была для меня указательным перстом, который потом сложился в кукиш”»[219].
И спустя десятилетия в стихах Ходасевича легко расслышать отзвуки статьи А. Белого — в стихотворении «Невеста», например. Белый писал о покрове, накинутом на лик музы в стихах Пушкина: «Она — еще “спит во гробе ледяном, зачарованная сном”». И только в творчестве Блока — «она уже среди нас, с нами, воплощенная, живая, близкая — эта узнанная, наконец, муза Русской Поэзии. <…> Пусть думают, что Ты еще спишь во гробе ледяном. <…> Нет, Ты воскресла. <…> Явись!» — кончалась статья. Сравните со строками Ходасевича:
Мертва лежит отроковица,
Но я коснусь ее груди —
И, вставши, в зеркальце глядится.
Мной воскрешенную красу
Беру, как ношу дорогую, —
К престолу Твоему несу
Мою невесту молодую.
Разгладь насупленную бровь,
Воззри на чистое созданье,
Даруй нам вечную любовь
И непорочное слиянье!..
(«Невеста». 1922)
Муни, отзывчивый, эмоционально-впечатлительный, оставил иное свидетельство восхищения статьей Андрея Белого: все «опорные», «ключевые» слова ее отпечатались в стихах Муни: тревожная дымка («мир захлебнется в дымной мгле»), химеры («ни пола нет, ни возраста в химерах»), хаос, мировой маскарад, маски карнавала («Мы — чада хаоса, мы — маски карнавала»). Даже такое Мунино характерное словечко, как «обуреваемый» (негр в пьесе «Месть негра» твердит: «Я обуреваем!», поэтому название пьесы запомнилось Ходасевичу как «Обуреваемый негр»), — из статьи Андрея Белого.
В стихах Андрея Белого, печатавшихся в «Весах», «Золотом руне» и составивших затем книгу «Пепел», Муни узнал свою тревогу и боль. В этих стихах Белый угадал, а в повести «Серебряный голубь» художественно исследовал «злую тайну» России: народ, что живет на ее просторах, — языческий, самоограничения не знающий, высшей воле не покорившийся: сейчас добрый, щедрый, — все отдаст, а через минуту «зубом прокусил насквозь». Привычная нищета, жестокость, зависть, порывы властолюбия и сластолюбия, ничем не обузданные, заставляют его во всех грехах винить «чужих», будь то интеллигент, студент, инородец или просто случайный прохожий. Даже высокая потребность жить в духе, толкает его к суевериям, поискам жертвы: «…слово их что ни есть сквернословие; жизни склад — пьяный, бранчливый; неряшество, голод, немота, тьма», — вот какими автор увидел «полевых людей, лесных»[220], а Россию — средоточием хаоса («Не мирового ль там хаоса // Забормотало колесо?»). Милый петушок из жести, врезанный в небо русских деревень, и резной — на спинке стульев, и красный петух под луной из горячечного сна в конце концов полыхнут, обернутся красным петухом пожара. Не от того ли будущего пожара возникает ядовито-тревожная дымка, которая в стихах Андрея Белого создается обычно сочетанием эпитетов «сухой» и «пыльный»: «в желтых клубах душной пыли», «песок колючий и сухой», «холодной отравленной пыли // Взлетают сухие столбы», «Чтоб бранью сухой не встречали, // Жилье огибаю, как трус, — // И дале — и дале — и дале // Вдоль пыльной дороги влекусь». Нейтральные, казалось бы, эпитеты «сухой» и «пыльный», срастаясь смыслами с эпитетами «удушливой», «отравленной», «ядовитой», приобретают эмоционально-тревожный оттенок. Мгла, пыль подсвечены огнем и кровью близких катастроф, на них мерцает желтовато-красноватый отсвет: «клубы желтой пыли», «медно-ржавое просо», «березки рассыпали листья красные с дождиком крови».
Автор использует также двойное звучание слова «пыл» (жар, по-жар), соединяя значения «пылкий» и «пыльный», порой используя оба слова рядом, порой надеясь на воображение читателя, который увидит в одном слове отражение другого.
Страсти пыл неутоленной —
Нет, я не предам!..
Вон ромашки пропыленной —
Там — и там: и там…
Или:
И над дальним перелеском
Просверкает пыл:
Будто змей взлетает блеском
Искрометных крыл.
В стихах Муни те же эпитеты поворачиваются внутрь: автор глядит в себя, в себе ища причины бед, обрушившихся на Россию.
С свежим шумом, громким треском
Взрежет небо белый змей,
И сожжет лучистым блеском
Пыль и зной души моей.
(«Пыль и зной» — знакомая пара: «пыль — пыл»).
И у Муни эпитеты «сухой» и «пыльный» могут служить для описания внешних явлений — воздуха, зноя: «хорошо вдыхать мне пыльный воздух», «впивать без цели этот пыльный воздух», «там, где бессилен пыльный зной», «нисходит полдень пыльный.
// Лежу на спаленной траве», «сухая ночь, гигант безрукий» и т. д. Но гораздо чаще Муни использует эти эпитеты для создания внутреннего портрета, портрета души: «Я безобразен, пылен, страшен».
В рецензии на «Пепел» Вячеслав Иванов писал, что «внутреннее освобождение поэта совершилось чрез его перевоплощение во внеличную действительность, чрез сораспятие с ней и нисхождение к этой ближайшей, непосредственно данной реальности, а не восхождение к высочайшей и отдаленнейшей»[221]. В стихах Муни и страна, и история («голодные стада моих полей», «Домашний Наполеон») открываются как часть человеческой души. Эпитет «сухой» у Муни охватывает все области чувств: «мой сухой и мутный взгляд», «О, злая скорбь души моей бесстрастной, // Сухой души моей», «И в сердце сухое вонзится // Любви огневая стрела, // И сердце суровое вспыхнет, // Как светоч смолистый во мгле».
В той России, что открывается в стихах Андрея Белого, бесконечные пространства пересекают, опутывают дороги, железнодорожные, полевые, шоссейные — примета цивилизации. И на эти дороги выброшены, по ним шастают калеки, бродяги, разбойники, нищие, каторжные — люди лихие. Главный город в повести «Серебряный голубь» не случайно назван — Лиховым: он центр, от которого бегут, заплетаясь в паутину, множество дорог.
На дорогах — люди лихие, а в поле мечутся «репейник, бешеный, как тать», «с лебедой бурьян», «колючий клир, ревнивое репье», «колючий, колючий татарник», «колючей крапивы венок» — короче, «приплод безжизненный, колючий».
Читая «Пепел» Андрея Белого, жалеешь, что нет нынче исследователя, который, подобно Феди не (В. С. Ильяшенко), составил бы словарь флоры и фауны в стихах поэта[222]. Он получился бы в высшей степени любопытным: в этом словаре нашла бы отражение жизнь всех пластов России, народной, разночинной, дворянской, от избы — до усадьбы, атлас средней полосы России. Подробно названы и описаны почвы («рыхлый рассыпчатый лес», «песок колючий и сухой», «пласты вековых мергелей», «песчаника круглые зерна»); травяные перелески и поляны в колокольчиках лиловых, ромашках, незабудках, подснежниках, здесь растет мята, мак, ковыль и розовый шиповник; деревенский огород с морковью и репой соседствует с пышными экзотическими цветниками барских поместий, где заплели узор лилии, левкои, гиацинты, георгины, азалии и виноград, а воздушные облака сирени окружили и прячут усадьбы. За ними — нивы со снопами, усатые колосья, не вообще колосья, — рожь, озимые, пшеница, овес, гречиха, зеленеющее просо. Не забыты приречные склоны: камыш и осока, кусты ракит, зеленый хвощ и мох; а в бескрайних лесах — разнообразие древесных пород: осинка, береза, сосны и ели, орешник, каштан, ивы, вербы, клены, акации, тополя, дубы.
Но все это роскошество забивает, «ликует и танцует», торжествует над всем сорняк, разнообразие которого удивительно, а отдельные особи множество раз повторяются в стихах: «кривой лихой бурьян» — 6 раз, репейник — 4, чертополох — «колючий, иглистый», «кусается» — 4 раза. А еще лебеда и курослеп, крапива и лопух, василек, «колючий татарник» — грозное колючее войско повсюду, куда ни пойдешь — «лугом, межой, перелеском».
Стихи Андрея Белого строятся из множества узнаваемых деталей и подробностей российской жизни, штрихов и черточек пейзажа средней полосы. В противоположность ему, Муни сосредотачивается на одной детали, одном образе, весь переливаясь, перетекая в него, оживотворяя, олицетворяя, как случилось с крапивой, ставшей портретом мучимого, сжигаемого обидой — человека ли, колючего стебля — не все ли равно.
Мой каждый волосок — огонь.
Мой волосок острей шипа.
Вражда безумная слепа.
Захватит грубая ладонь —
В нее пролью я свой огонь.
Коснется нежная рука —
Я обожгу ее слегка.
Ах, ни любви, и ни обид
Сухое сердце не простит.
(Один из вариантов стихотворения).
Стихи Муни так же отдают горечью полыни, обжигают, как стихи Андрея Белого.
Опыт «Симфоний» Белого отразился и в композиции книги «Пепел», где отчетливо прослеживается главная тема, лейтмотив, и — противоборствующая ей; главная побеждает, развивается, разветвляется, осложненная множеством мотивов. «Злое поле», приносящее сорняки или сухое зерно, смерть — тема главная, но ей противостоят гимны торжествующей, плодоносящей земле, свершающей «зеленые молебны», «полевое священнодейство»:
Вот соберу с болот зеленый хвощ.
От ульев — мед, от нивы — колос хлебный!
Текут века… Я утро, день и нощь
Служу целебные молебны.
Стоят холмы, подъяв престол полей,
Тысячелетия, извечно…
Из этого сложного многоголосья Муни вытягивает одну тему, одну мелодию, повторяя, варьируя ее, многократно усиливая звучание. Для него ключевыми в стихах Андрея Белого становятся слова: «бесплодный пучок колосьев бросит». Колосья в «Пепле» не только бесплодные — грозные, угрожающие жизни: