— Мне инструменты надобны, и потому я отлучусь сейчас. А ты, коллега, приготовь перевязочные материалы и перевар.
— Перевар — это что? — не понял «дохтур».
— Ну самогон крепкий.
— Spiritus vini, — важно кивнул «дохтур».
— Именно! In vino veritas, — щегольнул латынью Никита.
Англичанин в удивлении вскинул брови, но Никита с Елагиным уже вышли.
Князь тут же обратился к незнакомому Никите боярину:
— Возок! Быстро!
— Я мигом!
Боярин убежал, что бывало редко. В царских покоях ходили медленно, чинно, бегали только холопы с поручениями хозяев.
Пока спускались по лестнице, Елагин тихо спросил:
— Как считаешь, у царя есть шанс?
— Похоже — есть. Я буду стараться.
— Во-во, коли уж ввязались в авантюру, то надо идти до конца, спасать царскую жизнь и свои головы.
Вот шельма! А кто втянул Никиту в эту передрягу? Не сам ли?
На возке они быстро домчались до дома, где квартировал Никита. Инструменты всегда были наготове, самогон и бинты — за англичанином.
Никита достал ёмкость с эфиром. Совсем мало осталось, но на один наркоз хватит.
С разбойничьим посвистом возничего они домчались до царского дома, и Никиту вновь провели к царю.
Англичанин уже нашёл самогон — целый кувшин, а перевязочные материалы — длинные полосы белого холста и вата — были у «дохтура» в наличии всегда.
По распоряжению Никиты приволокли дубовый стол и несколько масляных светильников, раздвинули шторы.
Бояре на руках перенесли царя с кровати на стол. Один из бояр подсуетился и подложил под голову самодержцу подушку. Никита швырнул её на кровать.
— Мы приступаем, всем уйти!
— Делайте, как лекари велят, — слабым голосом сказал Алексей Михайлович.
Всех как ветром сдуло.
Никита накапал эфира на большой комок ваты и приложил его к лицу царя. При свете светильников кожа на лице царя выглядела бледно-серой — куда постоянный румянец делся?
— Государь, считай вслух.
— Один, два, три, четы… — Государь замолчал.
— Что с ним, помер? — всполошился «дохтур».
— Нет. Он уснул, и боли чувствовать не будет.
— Ты отравил его! — едва не закричал англичанин.
За дверью послышались голоса — их явно подслушивали.
— Государь приказал тебе помогать, но пока ты только мешаешь. Когда царь придёт в себя, я ведь и нажаловаться могу, — пригрозил Никита.
— Да, слушаю.
— Мой руки переваром, ну — спиртом, если тебе так понятнее, — приказал ему Никита.
Сам он обильно, не жалея очищенного самогона, протёр весь живот государя, потом по локоть протёр свои руки. Инструменты он вытащил заранее — они хранились в широком медном лотке с крышкой, сделанном по заказу Никиты.
Лекарь перекрестился; глядя на него, «дохтур» перекрестился тоже, но не как православный, а слева направо — это Никита отметил краем глаза.
— Приступаем.
Никита сделал разрез, наложил лигатуры на кровящие сосуды.
— Пульс посчитай.
— Девяносто шесть.
— Терпимо.
Никита разрезал мышцы передней брюшной стенки и снова перевязал сосуды.
— Держи крючки.
«Крючками» сокращённо называли ранорасширители. Держать их не столько тяжело, сколько утомительно — всё время в одной позе, руки быстро устают.
Никита добрался до аппендикса. Багрово-красный, скорее даже вишнёвый с синевой аппендикулярный отросток был покрыт слоем фибрина.
— Гной? — испугался «дохтур».
— Именно, — пугнул его Никита и увидел, как побледнело лицо англичанина.
Пугнуть его следовало. Пусть башкой думает, прежде чем кровь отворять. Тоже мне, взял моду!
Иглой с шёлковой нитью Никита прошил слепую кишку в месте отхождения аппендикса и отсёк отросток, бросив его в специально подставленный лоток. А дальше уже было проще: ушил слепую кишку, сделал ревизию брюшной полости, проверяя, не забыт ли там тампон или что ещё хуже — инструмент? Да и нет ли других болезней? Послойно ушил мышцы и заметил, что царь стал на боль реагировать, напрягая живот. Наркозу бы добавить, но операция уже завершается, осталось только на кожу швы наложить.
Никита торопился, он и так операцию в рекордное время провёл — около получаса. Это, учитывая отсутствие помощника, анестезиолога, операционной медсестры и санитарки, то есть полноценной операционной бригады — вполне приличный результат.
Когда он снова обрабатывал живот самогоном, царь застонал. Тут же приоткрылась дверь, и кто-то из царедворцев нетерпеливо просунул в проём голову.
— Век! — неожиданно по-немецки закричал «дохтур», и дверь тут же захлопнулась.
Уже с помощью англичанина, потому что пришлось приподнимать тело, Никита наложил царю повязку. Эх, клеевую бы повязочку, как проще было бы!
— Всё! — устало выдохнул Никита.
Царь уже приходил в себя и мутным взором обвёл комнату.
Никита подошёл к изголовью.
— Всё, Алексей Михайлович! Сейчас перенесём тебя на кровать — и можно отдыхать.
Никита распахнул дверь:
— Помогите государя на постель перенести.
— Жив Алексей Михайлович-то?
За головами бояр Никита увидел бледное лицо Елагина и кивнул ему. Вид у того сразу переменился.
Бояре ввалились в дверь, протискиваясь и отталкивая друг друга.
— Хватит четверых! Остальным выйти, царю свежий воздух нужен.
Государя подняли шесть человек, и на руках он буквально поплыл по воздуху, очутившись на постели.
«Дохтур» обтёр лицо царя, проявляя заботу. «Лучше бы ты раньше заботу проявлял, когда царю плохо стало», — подумал Никита.
Бояре вышли, заголосили за дверью, и кто-то закричал даже:
— Жив государь, обошлось лихо!
На него тут же прицыкнули:
— Тихо! Государь почивает!
«Дохтур» подошёл к лотку с удалённым аппендиксом, поглядел внимательно, ткнул пальцем.
Никита тут же заметил:
— За царём уход и пригляд нужен. Я три дня буду тут безотлучно. Ты будешь помогать.
— Да, конечно. В чём моя помощь нужна?
— Инструменты от крови отмой, и матрас пусть принесут — я тут спать буду.
— Так не принято, — опешил «дохтур», — при царе постельничий быть должен.
— Пусть будет, — кивнул Никита. — А если государю плохо станет, постельничий помогать будет?
«Дохтур» окончательно растерялся — раньше таких ситуаций во дворце не было.
Англичанин ушёл, собрав инструменты, — хоть какая-то помощь будет. После операции спесь с него слетела, как шелуха.
Никита подошёл к Алексею Михайловичу, посчитал пульс, потрогал лоб — не температурит ли?
Царь открыл глаза. Взгляд его стал уже осмысленным, не таким, как сразу после наркоза.
— Где я?
Конечно, вокруг не привычные стены и обстановка Теремного дворца, который остался в Кремле.
— В Вязьме ты, государь. А я не апостол Пётр, а лекарь. Операция прошла успешно, теперь выздоравливать надо.
Алексей Михайлович помолчал, собираясь с силами и мыслями, и вдруг выдал поговорку, которая Никиту удивила:
— Есть две самые тяжёлые на свете вещи — выхаживать старых родителей и Богу молиться.
Сказав такую длинную в его состоянии речь, царь прикрыл глаза и ровно задышал.
Никита распахнул окно. Воздух в комнате был насыщен запахами эфира, крови. Он прикрыл царя одеялом под самый подбородок — не хватало только, чтобы высокородный пациент простудился.
За окном по зимнему времени рано начало темнеть. Никита закрыл окно — в комнате было свежо.
Двое холопов принесли топчан с матрасом и подушкой.
Вернулся англичанин с вымытыми инструментами. Никита пересчитал их и уложил в кофр.
От «дохтура» пересчёт инструментов не укрылся.
— Неужели ты меня в краже инструментов подозреваешь? — возмутился он.
— Тихо! Царь почивает. А неужели ты инструменты не считаешь?
— А зачем? — удивился англичанин.
— Пойдем, выйдем — поговорим.
Состояние царя не внушало Никите опасения, и полчаса вполне возможно было передохнуть. Тем более что Никите хотелось есть и в туалет.
Первым делом он посетил отхожее место. Потом спросил «дохтура» насчёт обеда.
— Святая Мария! Ты же голоден! Прости, я должен был позаботиться…
Никиту отвели в небольшую трапезную для обслуги, и он поел. Англичанин же сидел напротив и прихлёбывал чай.
Насытившись, Никита продолжил:
— Любой лекарь, особенно при полостных операциях, должен знать, сколько и какого у него инструмента. Причем как до операции, так и после. И считается обычно, когда основной этап позади и осталось только наложить швы.
— Это чтобы инструмент в брюшной полости не забыть? — догадался Самюэль — так звали «дохтура».
— Именно! Неужели у вас в Британии не так?
— У нас полостные операции — большая редкость, пациенты не выдерживают боли. А скажи, Никита, — тебя ведь Никита звать? Я слышал, когда князь так называл тебя. Зачем ты руки спиртом мажешь и живот больному протираешь?
— Чтобы нагноения не было.
— На вату, что царю на лицо клал, что ты капал? Я полагаю — какую-то чудодейственную смесь, от которой человек чувств лишается?
— Догадлив, сэр, — усмехнулся Никита.
— Я пока ещё не сэр. Кто изобрёл такую смесь и где её приобрести можно?
И Никита решил не мелочиться. Правда, эфир изобрёл не он, но сейчас, на просторах Руси, да что там — целого мира — он единственный, кто применяет эфирный наркоз.
— Я изобрёл, у меня приобрести можно. Но с собой его у меня уже нет, я использовал последний запас. А дома, в Москве вполне могу продать.
Никита не собирался одаривать конкурента эфиром — пусть платит, и причём втридорога. И не потому что он, Никита, жадина — просто всё, о чём иностранцы узнают, они потом широко используют сами и продают везде, где только можно. Сколько изобретений, совершённых русскими, не внедрили свои? По лености, косности и недоумию эти изобретения попали потом в иноземные руки и вернулись назад уже в красивой упаковочке и по запредельной цене?
— И сколько стоит?
— Чего?
— Ну — зелье.
— А смотря сколько купишь.